Не по обложке


Филип Дик


Пожилой, желчный президент издательства «Обелиск Букс» произнес раздраженно: «Я не хочу его видеть, мисс Хэнди. Книга уже в печати. Если в тексте есть ошибка, мы ничего не можем с этим поделать».
– Но, мистер Мастерс, – возразила мисс Хэнди, – это такая серьезная ошибка, сэр. Если он прав. Мистер Брэндис утверждает, что вся глава…
– Я читал его письмо. И разговаривал с ним по видеофону. Я знаю, что он утверждает.


Мастерс подошел к окну в своем офисе и угрюмо уставился на иссушенную, обезображенную кратерами поверхность Марса, которую он наблюдал уже столько десятилетий подряд. «Пять тысяч копий напечатано и переплетено, – подумал он. – И половина из них в обложке из тисненной золотом кожи марсианского уаба. Самого элегантного и дорогого материала, который мы только смогли найти. Мы и так потеряли кучу денег на издании этой книги. А тут еще это».


У него на рабочем столе лежал экземпляр той самой книги. «О природе вещей» Лукреция в величественном, благородном переводе Джона Драйдена. Барни Мастерс сердито перелистнул несколько белых хрустящих страниц. «Разве можно было предвидеть, что кто-нибудь на Марсе окажется знатоком столь древнего текста? – размышлял он. – А человек, ожидающий в приемной, – как раз из тех восьми, что написали или позвонили в «Обелиск Букс» по поводу одного спорного отрывка. Спорного? Спорить, собственно говоря, было не о чем: восемь местных латинистов были совершенно правы. Речь шла лишь о том, чтобы потихоньку их спровадить, заставив забыть, что они когда-либо читали издание "Обелиск Букс" и откопали в нем этот злосчастный отрывок@.


Нажав на кнопку аппарата внутренней связи на своем столе, Мастерс обратился к секретарше в приемной: «Хорошо, пусть войдет». Иначе этот тип никогда не уйдет, так и будет торчать у него в приемной. Ученые вообще такие – их терпению, похоже, нет предела.


Открылась дверь, и в комнате выросла фигура высокого седого мужчины в старомодных очках в земном стиле, с портфелем в руке. «Благодарю Вас, мистер Мастерс, – сказал он, входя в кабинет. – Позвольте мне объяснить, сэр, почему наша организация считает эту ошибку настолько серьезной». Он подсел к столу и быстро расстегнул молнию на своем портфеле.
– В конце концов, мы – планета-колония. Все наши ценности, нравы, артефакты и обычаи мы унаследовали от Земли. НЗГИИПА считает, что, публикуя эту книгу, Вы…
– «НЗГИИПА»? – перебил его Мастерс. Он никогда не слышал этого названия, и все же при его упоминании тяжело вздохнул. Наверняка, одна из этих многочисленных странноватых сверхбдительных шарашек, которые придирчиво изучают все, что выходит из печати, и либо вылупляются здесь на Марсе, либо прибывают с Земли.


– Наблюдатели за глобальным искажением и подделкой артефактов, – объяснил Брэндис. – У меня с собой аутентичное, правильное земное издание поэмы “О природе вещей” – также в переводе Драйдена, как и Ваше местное издание.
Он сделал особый акцент на слове «местное», из-за чего оно прозвучало как «отвратительное» и «второсортное» – как будто, мрачно подумал Мастерс, издавая книги, «Обелиск Букс» занимается чем-то гнусным. «Давайте рассмотрим внесенные изменения. Я настаиваю, чтобы Вы сначала изучили мой экземпляр, в котором все точно, – он положил на стол Мастерса раскрытую книгу, старую, потрепанную, напечатанную еще на Земле, – а затем Ваш экземпляр, тот же отрывок». Рядом с маленькой старинной голубой книжкой он положил одну из больших красивых книг в кожаном переплете, выпущенных «Обелиск Букс».


«Дайте я позову сюда своего корректора», – сказал Мастерс и, нажав кнопку внутренней связи, попросил мисс Хэнди: «Пожалуйста, пригласите ко мне Джека Снида».
– Сейчас, мистер Мастерс.
– Если мы обратимся к аутентичному изданию, – произнес Брэндис, – мы обнаружим следующее переложение латинского подлинника. Гм. Немного смущаясь, он откашлялся, затем громко прочел:


From sense of grief and pain we shall be free;
We shall not feel, because we shall not be.
Though earth in seas, and seas in heaven were lost,
We should not move, we only should be toss'd.


(От горя и боли мы будем освобождены;
Мы не будем испытывать чувств, поскольку не будем существовать.
И пусть землю поглотит море, а море поглотят небеса,
Мы не пошевелимся, нас лишь будет бросать из стороны в сторону (англ.) – Прим. переводчика)


– Да знаю я этот отрывок, – резко отозвался Мастерс. Он был уязвлен: его собеседник отчитывал его, как мальчишку.
– В Вашем издании, – продолжал Брэндис, – это четверостишие отсутствует, а вместо него бог знает откуда появилась вот эта подделка. Позвольте мне». Взяв в руки роскошный экземпляр в коже уаба, изданный «Обелиск Букс», он пролистал книгу, нашел нужное место и зачитал:


Ни горестей, ни боли мы не будем знать –
Что на земле не суждено нам испытать.
Лишь после смерти осознает человек:
Мы будем счастливы и не умрем вовек.


Гневно глядя на Мастерса, Брэндис захлопнул книгу. «Самое возмутительное, – сказал он, – это то, что идея данного четверостишия прямо противоположна смыслу всей книги. Откуда оно взялось? Кто-то же должен был его написать. Драйден его не писал, и Лукреций тоже». Он не сводил глаз с Мастерса, будто считал, что именно он это сделал.


Дверь офиса отворилась, и в комнату вошел Джек Снид, корректор издательства. «Он говорит правду, – покорно произнес Снид, обращаясь к своему начальнику, – и это лишь одно из примерно тридцати изменений в книге. Когда стали приходить письма, я решил проверить ее всю. Сейчас я начал проверять и другие недавно вышедшие книги, которые представлены в нашем осеннем каталоге. И, – пробормотал он, – я нашел изменения и в некоторых из них тоже».
– Вы последним сверяли текст, перед тем, как он отправился в набор. В нем тогда были эти ошибки? – спросил Мастерс.
– Ничего подобного, – ответил Снид. – И я лично вычитал гранки; в них тоже не было никаких изменений. Изменения появились уже в готовых, переплетенных экземплярах – если в этом, конечно же, есть какой-то смысл. Точнее, только в тисненных золотом и обтянутых кожей уаба. Те, что в обычной обложке – они в полном порядке.


Мастерс сощурился. «Но ведь они из одной партии. Он печатались на одном станке. На самом деле, изначально мы не думали ни о каком эксклюзивном, дорогостоящем переплете. Эта идея возникла в самый последний момент: наш бизнес-консультант предложил оформить половину издания в коже уаба».
– Похоже, – сказал Джек Снид, – нам придется тщательнее разобраться с тем, что же такое эта кожа марсианского уаба.


Час спустя стареющий, дряхлеющий Мастерс, вместе со своим корректором Джеком Снидом, сидел напротив Лютера Саперштейна, бизнес-агента из ОАО «Флолесс», компании–поставщика кожи. Именно у них «Обелиск Букс» и приобрело кожу уаба, которой были переплетены их книги.


– Прежде всего, – отрывистым, деловым тоном спросил Мастерс, – что такое кожа уаба?
– Самый простой ответ на Ваш вопрос, – отозвался Саперштейн, – это кожа, получаемая от марсианского уаба. Знаю, джентльмены, это вам ни о чем не говорит, но, по крайней мере, это некий ориентир, аксиома, с которой мы все можем согласиться, с чего мы можем начать и на чем можем построить нечто более внушительное. Чтобы вы лучше поняли суть дела, позвольте мне сообщить вам некоторые сведения о природе этого самого уаба. Его кожа очень ценная, потому что, среди прочего, она редкая. А редкая она потому, что уабы редко умирают. Я имею в виду, что убить уаба, даже старого или больного, практически невозможно. И даже если уаба убивают, его шкура продолжает жить. Это качество очень ценится в дизайне интерьеров или, как в вашем случае, в издании драгоценных книг, которым предназначена долгая жизнь.


Мастерс вздохнул и равнодушно посмотрел в окно; в ушах у него звучал монотонный голос Саперштейна. Рядом с ним корректор Снид делал торопливые, неразборчивые записи; на его молодом, энергичном лице было мрачное выражение.


– Материал, который мы вам поставили, – продолжал Саперштейн, – когда вы к нам обратились – вспомните: это вы к нам обратились, мы вас специально не разыскивали, – это самые безупречные, отборные шкуры во всей нашей огромной коллекции. Эти живые шкуры излучают свой собственный уникальный свет. С ними ничто не может сравниться – ни на Марсе, ни дома на Земле. Если шкуру порвали или поцарапали, она сама себя восстановит. Месяц за месяцем шкура будет расти, увеличиваться в размерах, придавая обложкам ваших томов все более роскошный вид, отчего они будут пользоваться большим успехом. Через десять лет качество переплетов этих книг…
– Значит, шкура все еще жива, – перебил его Снид. – Интересно. А уаб, как Вы говорите, такой хитрый, что его практически невозможно убить.
Он взглянул на Мастерса.
– Каждое из тридцати с лишним изменений в текстах наших книг касается бессмертия. Исправления в поэме Лукреция – типичный пример. Согласно оригиналу, человек смертен. И даже если есть жизнь после смерти, это не имеет никакого значения, потому что человек все равно не будет ничего помнить о своем земном существовании. Вместо этого отрывка появляется новый, подложный; в нем прямо говорится о будущей жизни, являющейся продолжением этой. Так сказать, полное несоответствие всей философии Лукреция. Вы ведь понимаете, что происходит, не так ли? Философия этого проклятого уаба заменила собой идеи целого ряда авторов. Вот и все. Точка, – он неожиданно замолчал и продолжил писать, не проронив больше ни слова.


– Но как может шкура, – не унимался Мастерс, – пусть даже все еще живая, повлиять на содержание книги? Текст уже напечатан, страницы обрезаны, листы проклеены и прошиты – это против всякой логики. Даже если этот переплет, эта проклятая шкура действительно живая, я все равно не могу в это поверить.
Он в гневе смотрел на Саперштейна.
– Если она живая, чем она питается?
– Мельчайшими частицами питательных веществ, взвешенными в атмосфере, – вежливо объяснил Саперштейн.


Вставая, Мастерс сказал: «Пойдем. Это просто смешно».
– Она поглощает эти частицы через поры, – настаивал Саперштейн. В его голосе звучало достоинство и даже упрек.


Посматривая свои записи и не вовсе не собираясь уходить вместе со своим шефом, Джек Снид задумчиво произнес: «Некоторые из исправленных текстов просто потрясающие. В отдельных случаях налицо полное изменение исходного фрагмента – и смысла, который вкладывал в него автор, – что произошло с Лукрецием, в других – очень тонкие, почти незаметные исправления, так что в итоге тексты, если так можно выразиться, в большей мере согласуются с доктриной вечной жизни. Настоящий вопрос вот в чем. Имеем ли мы дело всего лишь с мнением какой-то отдельной формы жизни, или уаб знает, о чем говорит? Возьмем, к примеру, поэму Лукреция. Она действительно выдающаяся, очень красивая, очень интересная – как поэзия. Но как философия она, возможно, и не соответствует истине. Не знаю. Это не моя работа: я редактирую книги – я их не пишу. Последнее, чем должен заниматься корректор, – это на свой манер интерпретировать авторский текст. Но именно это и делает уаб – ну, или оставшаяся от него шкура». Сказав это, Снид замолчал.
– Мне было бы интересно узнать, привнесла ли она что-нибудь по-настоящему ценное, – произнес Саперштейн.