Престарелый и вспыльчивый директор издательского дома «Обелиск» досадливо проворчал:


- Я его не приму, и не просите, мисс Хэнди. Издание уже отправлено в печать, и никакие ошибки в тексте уже не исправить.


- Но как же так, мистер Мастерс! - возразила мисс Хэнди. - Ошибка очень серьезная. Если он прав, конечно же. Мистер Брэндис утверждает, что целую главу нужно…


- Я читал его письмо, и по видеофону с ним говорил. Знаю я, что он хочет сказать.


Мастерс поднялся из-за стола, подошел к окну и угрюмо уставился на иссушенный, усеянный кратерами марсианский пейзаж, к которому давно успел привыкнуть за не первый десяток лет на планете. «Пять тысяч экземпляров напечатаны и переплетены», - думал он. – "Из них половина – в переплете с золотым тиснением и мехом марсианского вуба, самого изысканного и дорогого материала, который мы только могли найти. Это издание и так обернулось одними убытками, а теперь еще это».


Экземпляр книги лежал на столе. Это была поэма Лукреция Кара в изысканном, благородном переводе Джона Драйдена. Барни Мастерс со злостью пролистал хрустящие белоснежные страницы. «Кто бы мог подумать, что на Марсе так хорошо знакомы с таким древним произведением?» - подумалось ему. – «А ведь человек, ожидающий в приемной, был лишь одним из восьми написавших или позвонивших в издательство о спорном фрагменте. Да и спорном ли? Никакого спора и не было, восемь доморощенных знатоков латыни были правы. Вопрос был лишь в том, как убедить их по-тихому отказаться от своих претензий, забыть, что они когда-либо читали это издание «Обелиска» и обнаружили это несчастное четверостишие».


Зажав кнопку коммуникатора, соединявшего его кабинет с приемной, Мастерс скороговоркой проговорил: «Хорошо, впустите его, я приму». Иначе посетитель никогда бы не ушел. Даже если выставить его из приемной, он остался бы дожидаться на улице – такого уж склада был этот человек. Все ученые люди таковы: они обладают, кажется, безграничным терпением.


Дверь кабинета отворилась и перед Мастерсом в одно мгновенье оказался высокий седой старик в старомодных очках земного фасона и с портфелем в руках.


- Благодарю вас, мистер Мастерс, - сказал он с порога. – Позвольте объяснить вам, сэр, почему моя организация столь трепетно относится к ошибкам такого рода.


Он присел на стоявший у директорского стола стул и энергично, одним движением открыл портфель.


- В конце концов, наши предки-колонисты родом с Земли. И все ценности, моральные устои, традиции и памятники культуры жителей Марса имеют земное происхождение. Мы, сотрудники ВОДФИК, считаем факт издания вами этой книги…


- ВОДФИК? – перебил Мастерс.


Он никогда не слышал о такой организации, но все равно не смог сдержать тяжелого вздоха. Надо полагать, очередное сборище параноиков, следящих за всем, что выходит из печати здесь, на Марсе, или пребывает с Земли.


- Всемарсианский общественный дозор против фальсификации истории и культуры, - расшифровал Брэндис. – У меня с собой достоверный, изданный на Земле экземпляр книги «О природе вещей». В переводе Драйдена, как и ваше, местное, издание.


Ударение, которое Брэндис сделал на слове «местное», придавало этому слову оттенок второсортности и дешевизны. Как если бы в самом занятии издательским делом здесь, на Марсе, было что-то предосудительное.


- Давайте рассмотрим фрагменты, содержание которых вызывает сомнение. Но прежде настоятельно советую вам ознакомиться с моим экземпляром…


Он отыскал нужную страницу в старой, отпечатанной на Земле книге и повернул ее текстом к Мастерсу.


- … содержащим правильный текст. А теперь, сэр, обратите внимание на тот же отрывок из вашего издания, - закончил Брэндис, положив рядом со своей скромной старинной книгой в синей обложке большой, роскошно изданный фолиант в мехе марсианского вуба.


- Позвольте мне пригласить сюда нашего литературного редактора, - сказал Мастерс и, нажав кнопку интеркома, обратился к мисс Хэнди. – Пожалуйста, попросите Джека Снеда зайти в мой кабинет.


- Хорошо, мистер Мастерс.


- В оригинальном издании, - снова заговорил Брэндис, - приведен следующий стихотворный перевод с латыни. Итак, кхм-хм.


Он нарочно сделал вид, что прочищает горло, готовясь к чтению, и действительно принялся читать вслух:


От боли и печали освободит нас смерть,
Не ощутим ни моря гладь, ни твердь,
И пусть небесный свод на землю упадет,
Не будет нас – наш век уже пройдет.


- Я знаком с этим четверостишьем, - уязвленно оборвал его Мастерс, вдруг почувствовав себя школьником, получающим выволочку от учителя.


- Данное четверостишье, - как ни в чем не бывало продолжил Брэндис, - отсутствует в вашем издании, а его место занято следующим подложным четверостишьем, Бог уж знает какого происхождения. Позвольте зачитать и его.


Брэндис раскрыл великолепно выполненное, в мехе вуба, издание «Обелиска», отыскал большим пальцем нужные строчки и стал читать:


От боли и печали свободу обретем,
Нельзя понять сего земным умом.
Лишь умерев, познаем в тот же час:
Блаженство вечное впредь ожидает нас.


Не спуская взгляд с Мастерса, Брэндис захлопнул украшенную мехом книгу и заговорил обвинительным тоном:


- Наиболее же возмутительно то, что сама идея данного четверостишья диаметрально противоположна замыслу всего произведения. И откуда только оно взялось? Кто-то должен был его написать, но только не Драйден и не сам Лукреций.


Он посмотрел на Мастерса так, будто скандальное авторство принадлежало именно ему, директору издательства «Обелиск».


Тем временем, в кабинет вошел Джек Снед, главный литературный редактор издательства.


- Он прав, - с покорностью признался Снед своему начальнику. – И это всего одно из тридцати изменений, появившихся в тексте. Как только нам стали приходить письма, я стал просматривать всю книгу целиком, а сейчас принялся за остальные недавние издания осеннего каталога.


- И в нескольких из них я также нашел разночтения, - прибавил он со вздохом.


- Вы последним из редакторов вычитывали корректуру перед отправкой в набор. На тот момент в тексте встречались такого рода ошибки? – спросил Мастерс.


- Исключено, - твердо произнес Снед. – Я также лично просматривал гранки – никаких расхождений не было и там. Текст начинает меняться только после завершения переплета, как ни абсурдно это звучит. Более того, изменяются лишь экземпляры, выполненные в мехе вуба с золотым тиснением. С книгами в обычном картонном переплете ничего не произошло.


Мастерс удивленно поднял брови:


- Но они все из одного издания, и на печать отправлялись одной партией. По правде говоря, мы первоначально не собирались использовать эксклюзивный, более дорогостоящий переплет. Мы решили этот вопрос в последний момент, когда отдел продаж предложил выпустить половину тиража в мехе вуба.


- Полагаю, - заметил Джек Снед, - нам придется тщательно проработать версию о мехе марсианского вуба.


Час спустя Мастерс, разом постаревший и еле держащийся на ногах от усталости, и литературный редактор Джек Снед, сидели в кабинете Лютера Сейперштейна, делового представителя «БезИзъяна, Инкорпорейтед», компании по заготовке пушнины, у которой «Обелиск» приобрел мех вуба для отделки переплетов.


- Прежде всего, - начал Мастерс энергичным профессиональным тоном, - что же такое мех вуба?


- В сущности, если прямо отвечать на заданный вами вопрос, это мех марсианского пушного зверя, называемого вубом, - принялся объяснять Сейперштейн. – Знаю, джентльмены, что не сказал вам ничего нового, но это утверждение, с которым все мы можем согласиться, будет служить некой отправной точкой, основанием для более существенных выводов. Чтобы наиболее полно ответить на ваш вопрос, позвольте рассказать вам о свойствах самого вуба. Мех этого животного очень трудно достать, что и является основной причиной его высокой ценности. А сама трудность заключается в том, что вуб умирает очень нечасто. Этим я хочу сказать, что вуба почти невозможно убить, даже больную или старую особь. Более того, даже если удается убить вуба, его шкура продолжает жить. Это свойство делает мех вуба непревзойденной ценностью для декораторов домашних интерьеров или для вас, книгоиздателей, ведь его можно использовать при переплете наиболее ценных, передающихся из поколения в поколение книг…


Мастерс вздохнул и рассеянно уставился на вид из окна, пока Сейперштейн продолжал свой монолог.

Сидевший рядом литературный редактор делал в блокноте краткие, таинственного вида заметки с мрачным выражением на моложавом, волевом лице.


- Партия меха, которую мы поставили вам по вашей просьбе, - продолжал Сейперштейн, - и заметьте: именно по вашей, мы сами никогда не предлагали вам наш товар… так вот, та самая партия состояла из самых эксклюзивных, безупречных шкур из имеющихся у нас в наличии. Эти живые шкуры обладают собственным неповторимым блеском, и ничто ни на Марсе, ни на самой Земле не может с ними сравниться. Эти шкуры сами излечивают себя от любых повреждений. С течением времени мех становится все более и более густым, так что ценность переплетенных им книг все более возрастает, как и спрос на них. Пройдет десять лет, и ваши переплетенные мехом вуба книги….


- Итак, шкура остается живой, - перебил Снед. Любопытно. А этот вуб, по вашим словам, такой живучий, что его практически невозможно убить.


Снед метнул быстрый взгляд в сторону Мастерса и продолжил:


- Все без исключения из тридцати с чем-то разночтений, появившихся в текстах наших книг, посвящены теме бессмертия. Изменения, оказавшиеся в книге Лукреция Карра, вполне типичны: оригинальный текст утверждает временность человеческого существования: даже если оно продолжится после смерти, человек не будет помнить о своей прошедшей жизни. Фальшивый фрагмент, напротив, недвусмысленно говорит о том, что наша жизнь будет иметь некое продолжение, что, как вы говорите, полностью расходится с философией Лукреция. Вы понимаете, чему мы стали свидетелями? Жизненные воззрения этого вуба, черт его дери, отразились на книгах самых разных авторов. Вот в чем дело!


Снед замолчал и продолжил что-то черкать в блокноте.


- Как же может шкура животного, пусть даже и вечно живущего, повлиять на содержание книги? – удивился Мастерс. – Текст уже напечатан: страницы обрезаны, склеены и прошиты. Это просто в голове не укладывается. Ну и что, что переплет, этот мех, будь он проклят, действительно живой, мне все равно с трудом верится во все это.


Он взглянул на Сейперштейна и спросил:
- Если мех жив, то чем он питается?


- Мельчайшими частицами продуктов питания, которые попадают в воздух помещения, - с уверенностью и даже достоинством ответил Сейперштейн. – Он вдыхает эти частицы через свои поры.


Мастерс встал из-за стола, но Джек Снед продолжал сидеть, задумчиво изучая свои записи.


- Некоторые из исправленных текстов весьма забавны. Встречаются как полные изменения смысла текста и замысла автора, как в случае с Лукрецием, так и очень тонкие, почти незаметные коррективы, если можно так выразиться, тех текстов, которые в большей степени соотносятся с учением о вечной жизни. Имеем ли мы дело с частным мнением одной формы жизни, или же вуб знает, о чем говорит? Взять, например, поэму Лукреция: она величественна, прекрасна, замечательна – как поэзия. Но как философская концепция она может быть ошибочна. Я не знаю. Я не пишу книг, я просто их редактирую. И вмешиваться в смысл авторского текста для редактора – последнее дело. Но именно этим и занимается вуб или, в крайнем случае, оставшаяся после него шкура.


Снед вновь замолчал.


- Хотел бы я знать, можно ли на этом заработать, - сказал Сейперштейн.