ПО ОБЛОЖКЕ НЕ СУДЯТ
Директор издательства «Обелиск букс», хмурый мужчина в возрасте, раздраженно сказал:
— Я не хочу его видеть, мисс Хэнди. Издание уже в печати, и если в тексте есть ошибка, мы ничего не сможем исправить.
— Но мистер Мастерс, сэр, — возразила мисс Хэнди, — если он окажется прав, это очень грубая ошибка. Мистер Брэндис утверждает, что целая глава —
— Я читал его письмо и разговаривал с ним по видфону. Я знаю, что он утверждает. — Мастерс подошел к окну и уныло уставился на изъеденную кратерами, пустынную поверхность Марса, которую он созерцал вот уже который год. Пять тысяч экземпляров уже напечатаны и переплетены, думал он. И из них половина с золотым тиснением, с отделкой из меха марсианского уаба — самого дорогого материала, который мы могли найти. Мы и так уже были в убытке, а тут такой сюрприз.
На его столе лежал экземпляр этой книги — «О природе вещей» Лукреция, в превосходном классическом переводе Джона Драйдена. С досадой Барни Мастерс пролистал новенькие белые страницы. Подумать только, что на Марсе кто-то может разбираться в такой старине, промелькнуло у него в голове. А ведь человек, сидящий в приемной, был только одним из восьми читателей, которые сообщили «Обелиск букс» о спорном месте в книге.
Хотя было ли оно спорным? Споров не было, восемь местных специалистов по латыни были правы. Задача состояла в том, чтобы просто тихо от них избавиться. Чтобы они забыли, что когда-то читали книгу от «Обелиск букс» и нашли там несоответствие.
Мастерс нажал на столе кнопку переговорного устройства и сказал:
— Ладно. Пусть войдет.
Иначе от него не отделаешься; а то так и будет торчать под окнами весь день. Это типичная черта ученых мужей: у них, по-видимому, безграничное терпение.
Открылась дверь, и на пороге появился высокий седовласый мужчина с портфелем в руке и в старомодных очках, которые когда-то носили на Терре.
— Спасибо, мистер Мастерс, — сказал ученый. – Позвольте мне объяснить, сэр, почему моя организация считает эту ошибку такой важной. – Он присел на стул и быстро раскрыл портфель. — Все-таки мы — планета-колония. Все наши ценности, этика, культура и традиции родом с Терры. КОКОВИФ считает, что сам факт выхода этой книги…
— КОКОВИФ? — перебил его Мастерс. Он никогда не слышал этого названия, но все равно тяжело вздохнул. Несомненно, это одна из тех неусыпных безумных организаций, которые дотошно проверяют все, что печатается: либо издается здесь, на Марсе, либо прибывает с Терры.
— Комитет по охране культурных объектов от всевозможных искажений и фальсификаций, — объяснил Брэндис. — У меня есть с собой настоящее, подлинное издание «О природе вещей» с Терры. Это перевод Драйдена, как и ваше, местное, издание. — Слово «местное» прозвучало с таким отвращением и пренебрежением, как будто, подумал Мастерс, компания «Обелиск букс» занималась не печатанием книг, а чем-то непристойным. — Рассмотрим несовпадения. Сначала предлагаю вам ознакомиться с моим экземпляром, — он положил на стол Мастерса раскрытую книгу, потрепанную, старую, изданную на Терре, — где произведение представлено без искажений. — А затем, сэр, с вашим изданием. Сравним один и тот же отрывок. — Рядом со старенькой голубой книжицей он выложил большой красивый том, отделанный мехом уаба, изданный «Обелиск букс».
— Я позову выпускающего редактора, — сказал Мастерс. Нажав на кнопку связи, он попросил мисс Хэнди: — Позовите, пожалуйста, Джека Снида.
— Да, мистер Мастерс.
— Если обратиться к подлинной версии, — сказал Брэндис, — мы получим следующее изложение латинского текста. Гм. — Он смущенно прокашлялся, затем начал читать:
"С нами не сможет ничто приключиться по нашей кончине,
И никаких ощущений у нас не пробудится больше,
Даже коль море с землёй и с морями смешается небо".

— Мне знаком этот отрывок, — язвительно сказал Мастерс. Еще не хватало, чтобы его поучали, как ребенка.
— Это место, — заметил Брэндис, — отсутствует в вашем издании, зато есть следующий пассаж — совершенно неясного происхождения. Позвольте, — взяв со стола роскошный, обитый мехом уаба том, он пролистал его и, найдя нужный отрывок, прочел:
"С нами не сможет ничто приключиться по нашей кончине,
Море иных ощущений, неведомых людям, мы знаем,
Смерть — не предел, и мы вновь будем путь продолжать этот вечно".

Сердито глядя на Мастерса, Брэндис захлопнул красивую книгу.
— Что самое возмутительное, — сказал он, — смысл этого отрывка совершенно противоположен идее всей книги. Откуда он взялся? Кто-то ведь должен был это написать! Драйден такого не писал, Лукреций тоже. — Он смотрел на Мастерса так, как будто тот собственноручно приложил к этому руку.
Дверь открылась и вошел Джек Снид, выпускающий редактор издательства.
— Он прав, — грустно сообщил он директору. — И это только одно отклонение от подлинного текста из тридцати с лишним: я перепроверил всю книгу с тех пор, как начали приходить письма. Сейчас я приступил к проверке книг из нашего осеннего каталога, — добавил он нехотя. — В некоторых из них также есть искажения.
Мастерс сказал:
— Вы были последним, кто проверял текст перед тем, как он пошел в печать. Там были эти ошибки?
— Нет, ни единой. Я также лично проверял гранки, и там ничего. Изменения появились только на последней стадии, после переплета — если вам это интересно. А точнее, в экземплярах с золотым тиснением и мехом уаба. В обычных экземплярах все в порядке.
Мастерс удивленно заморгал.
— Но ведь это одно и то же издание. И те, и другие книги вместе печатались в типографии. Вначале мы даже не планировали эксклюзивную версию в дорогом оформлении. Мы договорились об этом в последнюю минуту, и в штаб-квартире предложили выпустить половину книг с отделкой мехом уаба.
— Полагаю, — сказал Джек Снид, — нам нужно провести небольшое исследование в связи с мехом марсианского уаба.

Через час пожилой, усталый Мастерс и выпускающий редактор Джек Снид сидели напротив Лютера Саперстайна, торгового агента корпорации Флолесс. Именно у них компания «Обелиск букс» закупала мех уаба для своих книг.
— Прежде всего, — начал Мастерс деловым, профессиональным тоном, — что такое мех уаба?
— В сущности, — ответил Саперстайн, — если понимать ваш вопрос буквально, это мех марсианского уаба. Я знаю, что это ни о чем вам не говорит, господа, но по крайней мере это постулат, от которого мы можем отталкиваться, чтобы говорить о чем-то большем. Теперь позвольте проинформировать вас, что же такое, собственно, марсианский уаб. Его мех очень ценен, потому что, помимо прочего, он редкий. А все потому, что уабы очень редко умирают. Уаба очень трудно убить, даже старого или больного. И даже если его убивают, его шкура продолжает жить. Благодаря этому качество он используется ценителями для украшения дома или, как в вашем случае, для переплета вечных, ценнейших книг, которые должны служить долго.
Мастерс вздохнул, задумчиво посмотрел в окно, пока Саперстайн монотонно говорил. Выпускающий редактор, сидящий рядом с ним, быстро что-то записывал с выражением сосредоточенности на своем юном, полном энтузиазма лице.
— Тот мех, который мы вам поставили, — продолжал Саперстайн, — когда вы обратились к нам, — заметьте, это вы пришли к нам, мы вас не искали — это специально отобранные, лучшие шкуры уаба из нашего обширного ассортимента. Этот живой мех сияет собственным, неповторимым блеском. Ничто другое на Марсе или на нашей родине Терре не сравнится с ним. Если мех рвется или повреждается, то он может восстанавливать сам себя. Месяц за месяцем его блеск и сияние только увеличиваются, что делает обложки ваших книг все более роскошными, а значит, все более ценными для коллекционеров. Через десять лет превосходнейшее качество меха ваших фолиантов...— Снид прервал его:
— Так мех до сих пор жив! Интересно. А уаб, как вы говорите, такой ловкий, что его практически невозможно убить. — Он быстро взглянул на Мастерса. — Каждое из тридцати с лишним отклонений, найденных в тексте, касается темы бессмертия. Вот почему книга Лукреция была изменена. В подлинном тексте говорится, что человек — существо бренное, что даже если он переживет смерть, это неважно, так как у него не останется никаких воспоминаний о жизни в этом мире. Вместо этого в новых, измененных текстах на основе старого произведения совершенно категорично говорится о возможностях будущей жизни — что, как вы отметили, полностью противоречит всему учению Лукреция. Вы понимаете, с чем мы столкнулись? С учением проклятого уаба, переиначившего книги разных авторов. Вот и все, — он внезапно замолчал и продолжил царапать в своем блокноте.
— Как может шкура животного, — недоверчиво промолвил Мастерс, — даже вечно живущего, оказывать воздействие на содержание книги? Текст уже напечатан: страницы разрезаны, тома склеены и прошиты — такого не бывает. Даже если этот дурацкий мех на переплете действительно жив, меня вряд ли удастся в этом убедить. — Он уставился на Саперстайна. — Если он живой, то за счет чего он живет?
— Поедает крошечные частицы пищевых продуктов, подвешенные в воздухе, — любезно ответил Саперстайн.
Поднимаясь на ноги, Мастерс сказал:
— Пойдемте отсюда. Все это просто нелепо.
— Он вдыхает частицы, — сказал Саперстайн, — через поры. — Он говорил с достоинством, даже с укором.
Просматривая свои заметки, так и не поднявшись вслед за директором, Джек Снид задумчиво сказал:
— Некоторые из отклонений просто восхитительны. Иногда отрывок почти полностью меняется, вместе со значением — как в случае с Лукрецием, но есть и мелкие, почти невидимые, исправления — если можно так выразиться — в текстах, которые в большей степени совпадают с доктриной вечной жизни. Вопрос вот в чем. То, с чем мы столкнулись, — это видение одного частного биологического вида, или уаб точно знает, о чем говорит? Взять, например, поэму Лукреция — это великое произведение, она прекрасна, очень интересна — но с точки зрения поэзии. А с точки зрения философии, возможно, она неверна. Не знаю. Это не входит в мою компетенцию: я редактирую книги, я их не пишу. Максимум, что может сделать хороший выпускающий редактор, — вставить комментарий в текст автора. Но здесь текст автора меняет уаб — или, правильней сказать, шкура когда-то жившего уаба. — Он замолчал.
Саперстайн сказал:
— Интересно, имеет ли это для нас какой-то смысл.