Не по обложке
(Филип К. Дик)
Престарелый характерный глава компании Обелиск Букс раздраженно сказал – Я не хочу с ним встречаться. Вещь уже в печати, даже если в тексте ошибка, то мы ничего не можем с этим поделать.
- Но Мистер Мастерс, - сказала мисс Хэнди. – Это значительная ошибка, сэр. Мистер Брэндис утверждает, что целая глава…
- Я прочел его письмо и говорил с ним по видеофону. Я знаю, что он утверждает.
Мастерс подошел к окну своего офиса и хмуро посмотрел на сухую, испещренную кратерами поверхность Марса, которую он наблюдал уже столько десятилетий. Пять тысяч экземпляров напечатаны и переплетены, подумал он. – Из них половина в марсианский ваб-фёр с золотым теснением. Самый изысканный и дорогой материал, который мы могли отыскать. Мы уже теряем деньги на издании, а теперь еще и это.
На его письменном столе лежал экземпляр «О природе вещей» Лукреция в возвышенно-утонченном переводе Джона Драйдена. Барни Мастерс сердито перелистывал хрустящие белые страницы. «Разве можно было представить, что кто-то на Марсе знает настолько древний текст так хорошо?» - думал он. И человек, ждавший за дверью, был одним из тех восьми, кто писал или звонил в Обелиск Букс по поводу спорного куска.
Спорного? Спора не было. Восемь местных латинистов оказались правы. Весь вопрос состоял в том, как заставить их каким-то образом тихо удалиться и забыть, что они когда-либо читали издание Обелиска и обнаружили этот злополучный сомнительный кусок.
Нажав на кнопку связи, Мастерс сказал секретарю: «Так и быть, впусти его». Иначе он никогда не уйдет. Люди, типа него будут ждать в машине снаружи. Филологи все такие: их терпение кажется неисчерпаемым.
Дверь отворилась, и в ней показался высокий седой человек в старомодных очках, какие носят на Тэрре, и с портфелем в руке.
- Спасибо, Мистер Мастерс», - сказал он заходя. - Позвольте мне объяснить, почему моя организация считает подобную ошибку настолько существенной.
Он сел у стола и ловко расстегнул свой портфель.
- В конце концов, мы - колониальная планета. Все наши ценности, нравы, артефакты и обычаи с Тэрры. НЗИИФАП считает, что то, как вы печатаете эту книгу...
- НЗИИФАП? - прервал его Мастерс. Он никогда ни о чем таком раньше не слышал, но даже, несмотря на это, он тяжело выдохнул. Очевидно, какая-нибудь бдительная хитроумная группка, которая просматривает все, что печатается здесь на Марсе или привозится с Тэрры.
- Наблюдатели за искажением и фальсификацией артефактов повсеместно, – объяснил Брэндис. - Со мной аутентичный, верный экземпляр земного издания «О природе вещей» в переводе Драйдена, каковым является ваше местное издание.
С этим его ударением на «местном» издание звучало как нечто отвратительное и второсортное, как будто выношенное Мастерсом Обелиск Букс, в принципе, считалось довольно сомнительным издательством.
- Давайте посмотрим на неаутентичные интерполяции. Я призываю вас сначала изучить мой экземпляр, - он положил потрепанную старую, напечатанную на Тэрре книгу на стол Мастерса, - где отрывок верен, а затем, экземпляр вашего собственного издания - то же самое место.
Рядом с маленькой старой синей книжкой он положил один из больших, добротных, переплетенных ваб-фёром экземпляров, изданных Обелиском.
- Подождите, пока здесь будет мой литературный редактор, - сказал Мастерс.
Нажав на кнопку связи, он сказал Мисс Хэнди:
- Позовите, пожалуйста, сюда Джека Снида.
- Хорошо, мистер Мастерс.
- Цитируя аутентичное издание, - сказал Брэндис, - мы используем следующее латинское метрическое построение, - он откашлялся и начал читать вслух:

От горести и боли освободимся мы,
Мы чувствовать не будем, мы будем в небытии
Земля затеряна как будто в море, море же – в раю
Движение теперь нам чуждо, нас рассеют по ветру.

- Я знаю этот отрывок, - сказал Мастерс отрывисто, чувствуя себя уязвленным; мужчина читал ему нотации, словно он был ребенком.
- Это четверостишие, - сказал Брэндис, - отсутствует в вашем издании, и следующее, ложное, Бог знает, откуда взятое четверостишье, появляется на его месте. Если позволите.
Взяв роскошный экземпляр Обелиска, он полистал его, нашел нужное место и прочёл:

От горести и боли освободимся мы,
Тех, что для смертного незримы и непоняты
Уйдя из жизни, видим море вспять, несущее
Предвестие тех радостей, что жизнь способна дать.

Глядя на Мастерса, Брэндис громко закрыл переплетенную ваб-фёром книгу.
- Что больше всего раздражает, так это то, что четверостишье содержит мысль, диаметрально противоречащую всей книге. Откуда он взялся? Кто-то же должен был его написать. Драйден этого не писал, Лукреций тоже.
Он посмотрел на Мастерса, как будто бы сам Мастерс это сделал.
Открылась дверь, и вошел литературный редактор фирмы Джек Снид.
– Он прав, - покорно сказал он своему работодателю. И это лишь одно исправление из примерно тридцати. Я просмотрел все, как только стали приходить письма. И сейчас я начинаю делать тоже самое с другим новым каталогом изданий, запланированных на осень.
И добавил, пробурчав:
-Я нашел изменения и в некоторых из них.
Мастерс сказал:
- Вы были последним, кто выверял текст, перед тем как он был отдан наборщикам. Там тогда были эти ошибки?
- Конечно, нет, - сказал Снид, - я лично проверил верстатки, в них тоже не было никаких изменений. Изменений не было, пока не появились готовые переплетенные экземпляры, если это вообще имеет какой-то смысл, а именно в книгах, оформленных золотом. С книгами в обычном переплете все нормально.
Мастерс заморгал.
– Но это же то же самое издание. Все экземпляры проходили через пресс вместе. В действительности, мы изначально не планировали эксклюзивное дорогое издание, обговорили все это уже в последнюю минуту, и торговая контора предложила сделать половину издания в ваб-фёре.
Я думаю, - сказал Джек Снид, - что нам нужно будет выяснить все об этом марсианским ваб-фёре.

Час спустя престарелый прихрамывающий Мастерс, сопровождаемый литературным редактором Джеком Снидом, сел напротив Лютера Заперштайна, торгового агента фирмы, занимавшейся выделкой кожи, Флолэс Инкорпорэйтед. У них Обелиск Букс и приобрел ваб-фёр, которым были переплетены книги.
- Прежде всего, - сказал Мастерс уверенным профессиональным тоном, - что такое ваб-фёр?
- По существу, - сказал Саперштайн, - так как вы задаете этот вопрос, это шкура марсианского ваба. Я знаю, что это вам мало о чем говорит, джентльмен, но, по крайней мере, это отправная точка, истинность которой никто из нас не станет отрицать, и от которой мы будем отталкиваться в наших дальнейших рассуждениях. Если позволите, я объясню вам что же такое, в сущности, ваб. Так я смогу быть более полезным. Шкура ценится, так как она, среди прочих соображений, редкая. Шкура ваба редка, потому что он очень редко умирает. Под этим я понимаю то, что ваба практически невозможно умертвить, даже больного или старого ваба. И, даже если ваб умирает, его шкура продолжает жить. Это качество придает ему уникальную ценность в оформлении интерьеров, или, как в вашем случае в переплетении долговечных, ценных книг, которые прослужат долго.
Мастерс зевнул и скучающим взглядом посмотрел в окно, а тот тем временем продолжал занудствовать. Литературный редактор, сидевший рядом с ним с мрачным выражением на его молодом энергичном лице, делал короткие загадочные заметки.
- То, чем мы вас снабдили, - сказал Заперштайн, - когда вы пришли к нам – и заметьте, вы пришли к нам, а не мы вас выискивали, - состояло из наилучших специально отобранных, безупречных шкур из наших огромных запасов. Эти живые шкуры сияют своим собственным уникальным блеском. Ничто ни здесь на Марсе, ни на Тэрре не похоже на них. Если шкуру ободрать или поцарапать, то она восстанавливается сама. С течением времени она становится еще более сияющей, так, обложки ваших книг приобретают все более роскошный вид, и, следовательно, пользуется высоким спросом. Через десять лет высочайшее качество этих переплетенный в ваб-фёр книг...
Снид, перебивая его, сказал:
- Таким образом шкура все еще жива, интересно... и ваб, по вашим словам, настолько проворен, что его практически невозможно убить. - Он быстро взглянул на Мастерса. - Каждое из тридцати странных изменений в текстах наших книг, так или иначе, связаны с бессмертием. Позиция Лукреция вполне типична: оригинальный текст учит нас тому, что человек не вечен. Даже если он и выживает после смерти, то это не так уж важно, потому что он не будет помнить ничего из его жизни здесь. Вместо этого появляется другой фиктивный кусок, который решительно говорит о будущей жизни, основываясь на предыдущем. Как вы утверждаете, это полная противоположность всей философии Лукреция. Вы осознаете то, что перед вами, не так ли? Философия проклятого ваба накладывается на философию различных авторов. Так и есть. От начала до конца.
Он замолчал, резюмируя свои заметки.
- Как может шкура, - настаивал Мастерс, - даже вечно живущая, влиять на содержание книги? Текст уже напечатан, страницы разрезаны, листы склеены и прошиты, - это против здравого смысла. Даже если переплет, эта проклятая шкура еще жива, мне с трудом в это верится.
Он посмотрел на Заперштайна.
– Положим, она жива. Чем же она питается?
- Мельчайшие частицы еды в атмосфере, - вежливо сказал Заперштайн.
Поднимаясь на ноги, Мастерс сказал:
- Пойдем. Это нелепо.
- Шкура вдыхает частицы, - сказал Заперштайн, - через поры. Тон его голоса был горделивый, и даже осуждающий.
Изучая свои заметки, Джек Снид не встал вместе со своим работодателем. Он задумчиво сказал:
- Некоторые из измененных отрывков завораживают. Они варьируются от полного изменения оригинального пассажа и мысли автора, как в случае Лукреция, до тончайших, практически незаметных изменений, если можно так сказать, до текстов в большей степени согласующихся с учением о вечной жизни. Именно в этом все дело. Едва ли мы здесь столкнулись с какой-то формой жизни или ваб знает о чем идет речь в книге? Стихотворение Лукреция, к примеру. Оно превосходное, красивое и интересное - как поэзия. Но как философия, оно может быть неверным. Я не знаю. Я в этом не разбираюсь. Я просто издаю книги. Я их не пишу. Последнее, что делает редактор – сам редактирует авторский текст. Но это именно то, что делает этот ваб или что-то типа поствабовской кожи.
Затем он замолчал.
Заперштайн сказал:
- Было бы интересно узнать, добавила ли она что-нибудь стоящее?