Не по обложке

(Филипп К. Дик)

– Я не желаю его видеть, мисс Хэнди. Книга вышла. Если в тексте опечатка – ничего не поделаешь, – пробурчал недовольно издерганный пожилой директор «Обелиск Букс».

– Но, мистер Мастерс, – не сдавалась мисс Хэнди, – очень серьезная, если он прав, ошибка, сэр. Мистер Брандис утверждает, что целая глава…

– Я читал его письмо, по видифону разговаривал. Я знаю, что он утверждает.

Мастерс подошел к окну и задумчиво уставился на бесплодную, в оспинах кратеров поверхность Марса – которое десятилетие знакомый вид. Пятитысячный тираж не давал покоя. И ведь половина – в тисненном золотом переплете из меха марсианского уаба. Изящней и дороже материала не найти. Издание уже не окупалось, и вот вам.

На рабочем столе лежал экземпляр. «De Rerum Natura» Лукреция в превосходном, возвышенном переводе Джона Драйдена. С досадой, Барни Мастерс полистал хрустяще-белыми страницами. «Кому могло в голову прийти, что кто-нибудь на Марсе настолько разбирается в древнем творении?» – размышлял он. А ожидающий в приемной человек был лишь одним из восьми, написавших или позвонивших в издательство насчет спорного места.

Спорного? Двух мнений и быть не могло: восьмерка местных знатоков латыни права. Вопрос в том, как теперь сделать так, чтобы они отстали, забыв, что брали в руки «обелисковский» том и выявляли некое упущение.

Мастерс вызвал по интеркому секретаршу:

– Ладно, впускайте.

Иначе он никогда не уйдет: тот тип, что с места не сдвинется. Такие они, грамотеи – безграничное у них, похоже, терпение.

В открывшейся двери показался высокий седой мужчина в старомодных терранских очках и с портфелем.

– Спасибо, мистер Мастерс, – начал он, входя. – Позвольте объяснить, сэр, почему моя организация полагает серьезнейшими подобного рода ошибки.

Он подсел к столу и быстро расстегнул портфель.

– Марс ведь колония, в конечном счете. Все наши ценности, моральные устои, культурные артефакты и нормы поведения родом с Терры. Выход у вас этой книги ШОЗА расценивает…

– ШОЗА? – перебил Мастерс. О такой он никогда не слышал, но тем не менее тяжко вздохнул. Наверняка, одна из тех озабоченных контор, пристально следящих за всем, что появляется в печатном виде, будь оно опубликовано здесь, на Марсе, или поступило с Терры.

– «Шеренга общей защиты артефактов от фальсифицирования и стилизаторства», – объяснил Брандис. – У меня с собой аутентичное терранское издание «De Rerum Natura» – перевод Драйдена, как и в местном вашем.

«Местном» подчеркнуто прозвучало как нечто второсортное, как будто «Обелиск Букс» ему отвратителен уже тем, что вообще печатает книги.

– Рассмотрим разночтения. Настоятельно прошу вас изучить сначала мой экземпляр, – он положил потрепанную книгу Мастерсу на стол, – где все предстает в исходном виде. А затем, сэр, один фрагмент в собственном вашем издании.

Рядом со старой синенькой книжицей водрузился внушительный, завернутый в мех «обелиск».

– Дайте-ка я позову своего литредактора, – сказал Мастерс.

Нажав на кнопку интеркома, он обратился к мисс Хенди:

– Джека Снида попросите зайти, пожалуйста.

– Да, мистер Мастерс.

– Как можно убедиться, – продолжал Брандис, – аутентичный вариант содержит в себе метрический перевод с латыни. Кхм.

Он застенчиво откашлялся и принялся читать вслух:

– От скорбных мук свободу обретем;
Не будет чувств: жизнь в прахе не найдем.
Хоть брег падет, хоть воспарят моря,
Не встанем мы – перевернет земля.

– Я знаю, о чем речь, – отрезал Мастерс, задетый тем, что ему читали лекцию, как ребенку.

– Это четверостишие отсутствует в вашем издании, а на его месте возник фальшивый катрен, Бог знает какого происхождения. Вы позволите? – подняв роскошное изделие из меха уаба, Брандис поводил по строкам пальцем, нашел нужную и зачитал:

– От скорбных мук свободу обретем;
объятый прахом муж тем чувством обделен.
Брег смерти растворяет вид иной:
Блаженства вечного герольд – наш путь земной.

Он громко захлопнул меховый том, не сводя с Мастерса глаз.

– Что беспокоит больше всего, - заметил Брандис, – так это то, что четверостишие несет посыл диаметрально противоположный смыслу всей книги. Откуда оно взялось? Кто-то должен был написать его. Драйден его не писал, как и Лукреций…

Он пялился на Мастерса, словно не сомневаясь, что тот лично все учинил.

Дверь кабинета открылась, и зашел Джек Снид, литературный редактор издательства.

– Он прав, – подтвердил он своему нанимателю. – И это только одно изменение в тексте из тридцати или около того. Я перелопатил его от корки до корки, после того как начали приходить письма. А сейчас взялся за другие недавно вышедшие у нас позиции.

Добавил, бормоча:

– В некоторых также нашлись изменения.

– Вы были последним из редакторов, вычитывавшим макет перед сдачей в производство. Были тогда эти ошибки? – спросил Мастерс.

– Нет, исключено, – ответил Снид. – Я и корректуру лично выверял, там их также не было. Изменения, если так разобраться, не показываются до тех пор, пока не появляются готовые, в переплете, копии. Точнее сказать, те из них, что с позолотой и на уабьем меху. С обычными, в картонных обложках – все нормально.

Мастерс удивленно заморгал:

– Но они же идентичны. Из-под одного пресса вышли. В сущности, мы даже не планировали поначалу эксклюзивное, дорогое оформление; в последний момент все решалось, когда отдел сбыта предложил реализовать полтиража в уабьем меху.

– Думаю, – сказал Джек Снид, – нам следует тщательнее разобраться в вопросе марсианской пушнины.

Часом позже стареющий Мастерс вместе с литредактором сидел перед Лютером Саперштейном, агентом мехоторговой компании «Флолесс инкорпорейтед» – поставщика того самого материала, из которого делался книжный переплет для «Обелиск Букс».

– Прежде всего, – начал Мастерс отрывистым деловым тоном, – что такое уабий мех?

– В общем, – ответил Саперштейн, – в том смысле, как вы сформулировали вопрос, – это мех марсианского уаба. Я понимаю, что это мало о чем вам говорит, джентльмены, но, по крайней мере, это исходная точка, постулат, с которым мы все можем согласиться и начать выстраивать что-то более убедительное. Для пользы дела, разрешите мне остановиться на самой природе уаба. Мех высоко ценится, если он, кроме прочего, редкостный. Уабий мех – редкостный, потому что уабы очень редко умирают. То есть я хочу сказать, что убить уаба почти невозможно – даже старую или больную особь. И даже если уаб все-таки убит – его шкура остается живой. Это качество придает уникальность предметам интерьера или, как в вашем случае, делает вечным переплет драгоценных книг.

Пока Саперштейн углублялся в тему, Мастерс затосковал, отрешенно глядя за окно. Его литредактор рядышком что-то кратко записывал с мрачным выражением на молодом энергичном лице.

– Товар, который мы вам поставили, – продолжал Саперштейн, – после того как вы к нам обратились, – сами, заметьте, обратились, без инициативы с нашей стороны, – представлял собой отборные, безупречные шкуры из наших обширных запасов. Живая шерсть источает уникальный блеск; с ней не сравнится ничто другое на Марсе или у нас на Терре. Будучи надорван или поцарапан, покров самовосстанавливается. За месяцы он только погустеет, так что обложки ваших изданий становятся все роскошнее, и, следовательно, востребованнее. Через десять лет качество высокого ворса в переплете книг…

– Так шкура все еще жива, – перебил его Снид. – Интересно. А уаб, как вы говорите, настолько ловок, что его практически невозможно убить.

Он бросил быстрый взгляд на Мастерса.

– Каждое из порядка тридцати изменений, привнесенных в тексты наших книг, касается бессмертия. Переработка Лукреция типична: оригинал поучает, что жизнь преходяща, без разницы уцелеет ли человек после смерти, так как он лишится воспоминаний о земном существовании. На замену является поддельный пассаж и прямо говорит о продолжающейся в будущем жизни; вот именно, в полном противоречии всей философии Лукреция. Вы понимаете, что мы наблюдаем, или нет? Уабья философия возобладала над авторской, черт возьми. Вот и все, – он умолк и тихо продолжил черкать свои пометки.

– Как может шкура, – задал вопрос Мастерс, – даже постоянно живая, влиять на содержание книги? Текст уже напечатан – страницы разрезаны, проклеен и сшит книжный блок – в голове не укладывается. Даже если переплет, покров чертов, по-настоящему живой, я не могу в это поверить.

Он посмотрел на Саперштейна:

– Если оно живое, то чем оно кормится?

– Мельчайшими частицами продуктов питания, взвешенными в воздухе, - любезно проинформировал Саперштейн.

– Пошли, – сказал Мастерс, поднимаясь на ноги. – Глупость какая.

– Оно поглощает частицы через поры, – тон Саперштейна был исполнен достоинства с упреком.

Все еще сидя, углубившись в свои заметки, Джек Снид задумчиво произнес:

– Некоторые из поправок очень интересны. Они варьируют от полной замены оригинального параграфа, – и авторского замысла, как в случае Лукреция, – до очень тонких, почти незаметных уточнений, так сказать, в текстах, более сочетающихся с учением о вечной жизни. Вопрос же заключается в том, имеем ли мы дело с мнением отдельно взятой формы жизни или же уаб знает, о чем говорит. К примеру, поэма Лукреция – величайшее, красивейшее и интереснейшее поэтическое произведение. Но как философия – не исключено, что ошибочна. Даже не знаю. Это не мое дело: я лишь издаю книги, а не пишу их. Коверкать авторский текст на свой лад – последнее из того, чем должен заниматься настоящий редактор. Но именно это и делает уаб, ну или оставшаяся от него шкурка.

И притих опять.

– Хотелось бы уточнить, представляет ли добавленное какую-то ценность? – нарушил молчание Саперштейн.