– Я не хочу его видеть, мисс Хэнди. Рукопись уже в печати. Если в тексте есть ошибка, мы ее уже не исправим, – раздраженно выпалил пожилой и сварливый президент книжного издательства «Обелиск».

– Но мистер Мастерс, – начала мисс Хэнди, – это же такая серьезная ошибка, сэр. Если он прав… Мистер Брэндис утверждает, что вся глава…

– Я читал его письмо. И говорил с ним по видеофону. Я знаю, чего он хочет.

Мастерс подошел к окну и стал задумчиво разглядывать иссушенную и изъеденную кратерами поверхность Марса, – эту картину он наблюдал уже не первый десяток лет.

Он думал о том, что пять тысяч копий уже напечатаны и переплетены. Половина из них переплетена тисненой золотом шерстью марсианского плюха – самым элегантным и дорогим материалом, который удалось найти. От издания и так убытки, а теперь еще и это.

На столе лежал экземпляр «О природе вещей» Лукреция в замечательном переводе Джона Драйдена. Рассерженный Барни Мастерс пролистал белоснежные страницы книги. «Откуда на Марсе взялись люди, которые знают такой древний текст?» – думал он. Человек, ожидавший в приемной, был лишь одним из тех восьми, кто писал или звонил в «Обелиск» по поводу спорного отрывка.

Спорного? Да не было никакого спора. Восемь местных профессоров-латинистов были единодушны. Вопрос был лишь в том, чтобы незаметно их выпроводить, забыть о том, что они вообще читали издание «Обелиска» и докопались до этого несчастного отрывка.

Нажав на кнопку интеркома на столе, Мастерс сказал секретарше:

– Ладно, пригласите его.

Иначе он не уйдет. Эти люди обычно ждут до последнего. Все ученые такие: у них, похоже, безграничное терпение.

Дверь отворилась, и в комнате появился высокий седой человек. В руках он держал портфель, а на носу у него сидели землянского вида очки.

– Благодарю за прием, мистер Мастерс, – сказал он, зайдя в кабинет. – Сэр, позвольте, я объясню, почему организация, которую я представляю, считает эту ошибку столь серьезной.

Он уселся у стола и живо раскрыл портфель.

– У нас ведь, все-таки, колониальная планета. Все наши ценности, нравы, артефакты и обычаи пришли к нам с Земли. Поэтому ЧОЗАНА расценивает данное издание вашей книги…

– ЧОЗАНА? – переспросил Мастерс. Он раньше о ней не слышал, но легче от этого ему сейчас не стало. Скорее всего, подумал он, это одна из многочисленных контор, где работают бдительные шизики, которые сканируют все, что когда-либо было напечатано. Либо местная, марсианская контора, либо с Земли.

– Чрезвычайное Общество Защиты Авторства за Неподдельные Артефакты, – пояснил Брэндис. – У меня при себе оригинальное, верное издание «О природе вещей», привезенное с Земли. В переводе Драйдена, как и ваше местное издание. – Он выделил слово «местное», отчего вся фраза прозвучала как-то скользко, будто говорил он о чем-то второсортном. Такое ощущение, подумал Мастерс, что издательство «Обелиск» занимается какой-то постыдной деятельностью.

– Давайте рассмотрим неоригинальные вставки. Сначала прошу изучить мой экземпляр. – Он положил на стол Мастерсу потрепанную книгу с Земли. А затем, сэр, взгляните на текст из вашего издания. Тот же отрывок. – Рядом с древним голубым фолиантом он раскрыл большую красивую книгу «Обелиском» с плюшьим переплетом.

– Надо позвать нашего редактора, – сказал Мастерс. Нажав на кнопку интеркома, он обратился к Мисс Хэнди:

– Попросите Джека Снида зайти, пожалуйста.

– Хорошо, мистер Мастерс.

– В качестве примера из оригинального издания, – начал Брэндис, – рассмотрим вот этот фрагмент перевода с латыни. Кхе-кхем. – Он машинально прокашлялся и начал читать вслух:

Мой друг, страданья и печаль ты позабудь.
Совсем не больно уходить в последний путь.
Сольется ль небо с морем, океан с землей –
То горя не добавит нам с тобой.

– Я знаю этот отрывок, – раздраженно отрезал Мастерс: ему казалось, что его поучают как школьника.

– Этого четверостишья в вашем издании нет, – сказал Брэндис. – Вместо него мы находим следующее подложное четверостишье, бог знает, какого происхождения. Позвольте. – Он взял роскошное издание «Обелиска» с плюшьим переплетом и, найдя в нем нужное место, принялся читать:

Мой друг, страданья и печаль ты позабудь.
При жизни на земле нам не познать их суть.
К морям блаженств откроет смерть причал –
Его наш путь земной всего лишь предвещал.

Испепеляя Мастерса взглядом, Брэндис захлопнул переплетенную плюхом книгу.

– А самое возмутительное, – продолжил Брэндис, – что мысль, заключенная в этом четверостишии, полностью противоречит всей книге. Откуда оно тут взялась? Ведь кто-то же его написал. Это был не Драйден. И не Лукреций. – Он уставился на Мастерса, будто решил, что это его рук дело.

Дверь открылась, и в кабинет вошел штатный редактор Джек Снид.

– Это правда, – с сожалением сказал он своему начальнику. – И это не единственное изменение в тексте. Их там тридцать с чем-то. С тех пор, как к нам начали поступать письма, я проштудировал всю рукопись. А сейчас я занимаюсь другими последними изданиями из осеннего списка нашего каталога, – сказал он, фыркнув. – Я и в них нашел кое-какие изменения.

– Вы ведь были последним редактором, через кого рукопись прошла перед тем, как ее отправили в набор. Ошибки на этом этапе были? – спросил Мастерс.

– Никак нет, – сказал Снид. – Я лично вычитал наборные доски. Там тоже никаких изменений не было. Они появились лишь в переплетенных экземплярах, если это вообще поддается объяснению. А если быть еще точнее, текст изменен только в золотых, переплетенных плюхом книгах. Со стандартным изданием все в порядке.

Мастерс сморгнул.

– Но ведь это одно и то же издание. Эти книги набирали на одной печатной машине. Мы же даже не планировали выпускать дорогое эксклюзивное издание. В самый последний момент решили это сделать, и отдел маркетинга предложил выпустить половину книг в плюховом переплете.

– Полагаю, – сказал Джек Снид, – нам нужно провести небольшое исследование этого меха марсианского плюха.

Через час стареющий, дряхлый Мастерс и Джек Снид сидели напротив Лютера Саперстайна, торгового агента компании «Идеал», которая занимается добычей меха.
У этой компании «Обелиск» закупал мех плюха для изготовления переплетов.

– Ну, во-первых, – бодро и деловито заговорил Мастерс, – что такое мех плюха?

– В общем, – начал Саперстайн, – отвечая конкретно на ваш вопрос, это мех, который получен от марсианского плюха. Я понимаю, что это мало о чем вам говорит, господа, но, во всяком случае, это исходная точка, некий постулат, насчет которого мы все согласны и на основе которого мы можем выстроить более детальную картинку. Дабы помочь вам разобраться, позвольте разъяснить природу самих плюхов. Их мех столь ценен, потому что встречается редко. А встречается он редко потому, что плюхи редко умирают. То есть, плюха умертвить почти невозможно, даже если он больной или старый. И даже после его смерти его мех продолжает жить. Это качество придает ему уникальную ценность в качестве домашнего декора или, как в вашем случае, в качестве переплета вневременных, ценнейших книг, которые должны жить вечно.

Пока Саперстайн бубнил о своем, Мастерс вздыхал, лениво глядя в окно. Редактор сидел рядом, и делал короткие пометки в блокноте. На его молодом и полном энергии лице застыла мрачная мина.

– То, что мы вам продали, – продолжил Саперстайн, – когда вы обратились к нам – и давайте не будем забывать, что это вы обратились к нам, а не наоборот, – это лучший, отборнейший материал из всей нашей продукции. Каждая из этих шкур обладает собственным, неповторимым сиянием. Ничто не сравнится с ними ни на Марсе, ни на Земле. Если порвать или поцарапать шкуру плюха, она восстанавливается сама. Постепенно она разрастается в увесистый пучок, отчего ваши издания с годами будут становиться роскошнее и, значит, востребованней. Через каких-то десять лет качество этих обросших и переплетенных плюшьим мехом книг…

– Так значит, шкура живая, – перебил его Снид. – А плюхи, значит, такие изворотливые, что их буквально невозможно убить.

Он глянул на Мастерса.

– В каждом из этих тридцати с чем-то отрывков говорится о бессмертии. Исправление в поэме Лукреция вполне типично. В оригинале говорится, что человек смертен. Даже если он вернется в этот мир, он ничего не вспомнит о своей прошлой жизни. В подложном же фрагменте категорично утверждается, что за этой жизнью последует новая. Как вы говорите, это в корне противоречит философии Лукреция. Вы ведь поняли, с чем мы имеем дело? Эта проклятая философия плюха накладывается на философию других авторов. Вот и все. Такая вот короткая история.

– Но как может шкура, пусть и такая долговечная, повлиять на содержание книги? – изумился Мастерс. – Текст уже напечатан, страницы разрезаны, листы склеены и прошиты. Это противоречит здравому смыслу. Может этот переплет, этот чертов плюх правда живой, но я в это не поверю.

Он уставился на Саперстайна.

– Если шкура и правда живая, как она поддерживает жизнь?

– Она питается мельчайшими частицами остатков пищи, которые задерживаются в воздухе, - спокойно ответил Саперстайн.

– Ерунда какая-то. Пойдемте отсюда, – сказал Мастерс, вставая из-за стола.

– Она впитывает частицы через поры, – сказал Саперстайн с гордостью и даже порицанием.

Погруженный в свои записи, Джек Снид остался на месте.

– Некоторые измененные тексты просто восхитительны, – глубокомысленно сказал он. – Одни полностью переиначивают текст и авторский замысел, как в случае с Лукрецием. Другие представляют собой тончайшие, едва заметные исправления, - если можно так сказать, - подгоняющие текст под доктрину вечной жизни. Но главный вопрос не в этом. Имеем ли мы дело всего лишь с одной конкретной формой жизни или плюх понимает, о чем говорит? Взять, например, поэму Лукреция: это великое произведение, очень красивое и интересное – с поэтической точки зрения. Но с точки зрения философии, возможно, оно ошибочно. Не могу судить, не мое это дело. Я всего лишь правлю рукописи, а не пишу их. Разглагольствовать и влезать в авторский текст – последнее, что станет делать хороший редактор. Но именно этим занимается плюх или шкура, которая от него осталась.

На этом он замолчал.

– Интересно знать, добавляет ли это хоть сколько-нибудь ценности, – поинтересовался Саперстайн.