Пожилой сварливый глава издательства «Обелиск» раздраженно заявил:
– Мисс Хенди, я не хочу его видеть! Книга уже в печати, и если в тексте ошибка, теперь мы уже ничего не изменим.
– Но мистер Мастерс, ведь это очень серьезная ошибка, – ответила мисс Хенди, – Мистер Брендис утверждает, что целая глава…
– Я прочел его письмо и говорил с ним по видеофону. Мне известны его доводы.
Мастерс подошел к окну кабинета и бросил угрюмый взгляд на сухую, изрытую кратерами поверхность Марса. Этот вид он наблюдал уже десятки лет. «Пять тысяч копий напечатаны и сшиты, – думал он. – Половина экземпляров декорирована мехом уаба, самым шикарным и дорогим из доступных нам материалов… Ещё и с золотым тиснением. Досада-то какая. Издание и без того убыточно».
На столе красовался экземпляр книги – поэмы Лукреция «О природе вещей» в изысканном классическом переводе. Берни Мастерс злобно перелистывал плотные белоснежные страницы. «Кто бы мог подумать, что на Марсе найдется умник, настолько хорошо владеющий древним текстом?» – мелькнуло у него в голове. А ведь мужчина в приемной был только одним из восьми человек, написавших в редакцию или позвонивших, чтобы сообщить о спорном отрывке.
Спорном? Да тут спорить не о чем. Восемь местных латинистов, несомненно, правы. Вопрос заключался только в том, как бы спокойно от них отделаться и заставить забыть, что они вообще читали издание «Обелиска» и обнаружили там искаженный фрагмент.
Мастерс нажал на кнопку интеркома на столе и сказал секретарше:
– Ладно, пусть зайдет. – Иначе будет сидеть тут до посинения. Такие могут подолгу торчать под кабинетом. Все гуманитарии одинаковы: они, поди, обладают безграничным терпением.
Дверь открыл долговязый седой мужчина с портфелем в руке и старомодных очках а-ля «землянин» на носу.
– Благодарю, мистер Мастерс, – промолвил он, входя. – Позвольте, я объясню, почему наша организация считает эту ошибку недопустимой.
Он уселся за стол и торопливо расстегнул портфель:
– Мы живем на колониальной планете. Все наши ценности, традиции, предметы материальной культуры и обычаи мы принесли с Терры. ЧОЗАНА считает, что ваше издание этой книги…
– ЧОЗАНА? – сердито проворчал Мастерс, хотя раньше никогда о них не слышал. Видать, нашлась очередная кучка неусыпных маньяков, копающихся в марсианских и терранских, импортных, изданиях.
– Чрезвычайная организация защитников аутентичности нетленных артефактов, – расшифровал Брендис. – У меня с собой подлинный терранский экземпляр поэмы «О природе вещей» в том же переводе, что использовали вы в своем здешнем издании, – он подчеркнул слово «здешнем», как бы намекая на его гнусность и второсортность. «Будто «Обелиск» вообще печатает что-либо предосудительное в книгах», – размышлял Мастерс. – Давайте-ка рассмотрим искажения оригинального текста. Я настаиваю, чтобы Вы сперва взглянули на мой образец с правильным фрагментом, – Брендис раскрыл на столе Мастерса ветхое, потрепанное терранское издание книги, – а потом, сэр, перейдем к тому же отрывку в Вашем экземпляре, – он положил увесистый солидный фолиант издательства «Обелиск», переплетенный мехом уаба, рядом с маленькой древней голубой книжечкой.
– Я позову литредактора, сказал Мастерс и нажал кнопку внутренней связи: – Мисс Хенди, пригласите, пожалуйста, Джека Снида ко мне.
– Хорошо, мистер Мастрес.
– Если процитировать оригинальное издание, – начал Брендис, – то размер латинского стиха передан так… Кхм-кхм, – он прокашлялся и прочитал вслух:

«Так и когда уже нас не станет, когда разойдутся
Тело с душой, из которых мы в целое сплочены тесно,
С нами не сможет ничто приключиться по нашей кончине,
И никаких ощущений у нас не пробудится больше…»

– Я знаю этот фрагмент, – отрезал Мастерс, почувствовав издевку: мужчина разжевывал ему текст, как ребенку.
– Это четверостишие, – продолжал Брендис, – отсутствует в Вашем издании, а вместо него там бог весть откуда взялся следующий поддельный пассаж. Позвольте-ка, – он взял массивный том издания «Обелиска», обшитый мехом уаба, пролистал и, найдя нужное место, зачитал:

«Так и когда уже нас не станет, когда разойдутся
Тело с душой», – говорит человек в неведении полном.
Знать он не может о вечном блаженстве мира иного,
Что встретит всех по кончине на берегах долгожданных»

Возмущенно уставясь на Мастерса, Брендис звучно захлопнул вычурный фолиант.
– Больше всего раздражает именно то, – продолжал он, – что это четверостишие несет мысль, диаметрально противоположную идее всей книги. Откуда оно вообще взялось? Кто-то же его написал? Не переводчик. И уж точно не Лукреций. – Посетитель так таращился на главу издательства, будто решил, что это именно его рук дело.
Дверь распахнулась, и в кабинет вошел Джек Снид, литературный редактор.
– Он прав, – пролепетал мужчина, обращаясь к начальнику. – И это только один исковерканный фрагмент из тридцати с лишним во всей поэме. Я перелопатил текст после того, как к нам стали приходить эти письма, а теперь решил просмотреть и остальные издания из осеннего каталога, – пробормотал он, а потом ворчливо добавил: – Без отклонений и там не обошлось.
– Вы держали последнюю правку перед печатью, – рявкнул Мастерс, – И что, без ошибок?
– Именно! – воскликнул Снид, – Более того, я сам вычитывал гранки, и они тоже были в порядке. Искажения присутствуют только в готовых переплетенных экземплярах – я понимаю, звучит это неправдоподобно – а точнее, только в тех, что оправлены золотом и мехом уаба. Книги в стандартном переплете вышли без изменений.
Мастерс заморгал:
– Так это же одно издание, печаталось все вместе. Мы вообще сначала не планировали эксклюзивный дорогой переплет, но в последнюю минуту коммерческий отдел предложил отделать мехом уаба половину тиража.
– Думаю, без подробного изучения свойства меха уаба не обойтись.

Уже час спустя дряхлый измотанный Мастерс и литредактор Джек Снид сидели у Лютера Саперштейна, торгового агента корпорации «Идеал», поставляющей шкуры и меха. Именно у них «Обелиск» закупил партию меха уаба для переплета книг.
– Во-первых, – начал Мастерс в отрывистой деловой манере, – хотелось бы знать, что представляет собой шкура уаба?
– В принципе, короткий ответ на Ваш вопрос такой: это шкура марсианского животного уаба, – ответил Саперштейн, – Я понимаю, джентльмены, это вам мало о чем говорит, но как минимум может послужить опорной точкой, аксиомой, которую мы все принимаем и на основе коей сможем продолжить построение уже более внушительной мысли. Чтобы вам было понятнее, позвольте сначала описать природу уаба. Одна из причин высокой ценности меха заключается в его уникальности. Уаб очень редко умирает. Я имею в виду, его практически невозможно убить, даже больных или старых особей. И даже после умерщвления зверя шкура продолжает жить. Это качество делает мех животного поистине незаменимым для домашнего декора, а в вашем случае, для переплетения бесценных книг, что делает их долговечными.
Мастерс вздохнул, бросил унылый взгляд в окно, а Саперштейн продолжал занудствовать. Литредактор писал что-то загадочное в блокноте, на молодом, живом лице застыла угрюмая гримаса.
– Партия, поставленная по вашей просьбе – заметьте, по вашей просьбе, не мы вас искали – состояла из самых высококачественных мехов. Каждой живой шкуре присущ уникальный блеск, никакой иной материал ни здесь, на Марсе, ни на родной Терре и в подметки им не годится. Все порезы и разрывы на шкуре затягиваются сами по себе, мех с каждым месяцем становится все более роскошным, а ваши книги в таких переплетах – еще шикарнее. Следовательно, они будут только прибавлять в цене. Через десять лет фолианты в мехах уаба…
– Значит, шкура продолжает жить? – оборвал его Снид. – Интересно. И Вы говорите, уаб настолько живуч, что его практически невозможно убить? Он бросил быстрый взгляд на Мастерса: – Все тридцать изменений в книге касаются бессмертия. Исправления в тексте типичны: оригинальная поэма Лукреция говорит о бренности бытия, и что даже если после смерти существование не прекращается, оно не имеет смысла, так как человек не сохраняет воспоминаний о предыдущей жизни. Вместо этого, подложные строки прямо утверждают о продолжении жизни, что полностью противоречит всей философии поэта. Вы понимаете, с чем мы столкнулись? Чертова философия уаба накладывается на идеи разных авторов. Вот и вся загадка. Точка, – он резко умолк и тихо продолжил царапать что-то в блокноте.
– Как может шкура, – взорвался Мастерс, – пусть и бессмертная, влиять на содержание книги? Текст-то уже напечатан, страницы обрезаны, а блок проклеен и сшит… Это же бред. Даже если этот вонючий меховой переплет и правда живой, хотя в это все равно слабо верится. – Он уставился на Саперштейна: – Если это так, за счет чего он существует?
– За счет микроскопических частичек питательных веществ в атмосфере, – Саперштейн промолвил мягко. Мастерс вскочил на ноги и бросил Сниду:
– Пойдемте, это уже просто смешно!
– Шкура вдыхает частички через поры, – отчеканил Саперштейн с тоном, полным достоинства и даже упрека.
Джек Снид, изучая свои записи, не поднялся вслед за начальником, а задумчиво протянул:
– Отдельные искаженные фрагменты просто поражают. Они варьируются от полной замены оригинальных строк и авторского смысла, как в случае с Лукрецием, до мельчайших, практически незаметных исправлений – если так их можно назвать – в текстах, идея которых более соответствует теории о вечной жизни. Самый важный вопрос заключается в следующем: что мы наблюдаем – простую точку зрения конкретного биологического вида, или же уаб и правда знает, о чем толкует? Взять, например, поэму Лукреция: она великолепна, прекрасна и неимоверно интересна – как литературное произведение. Но с философской точки зрения поэт мог ошибаться. Я этого не знаю. В мои обязанности входит только вычитка книг, я их не пишу. Хороший литредактор ни в коем случае не может позволить себе менять идею автора на свое усмотрение. Но этим занимается уаб, а точнее, шкура уаба, – Снид замолчал.
– А мне вот что интересно, – произнес Саперштейн, – подорожала ли книга после случившегося?