Филип Дик

Не по обложке

Пожилой, вечно раздражённый директор издательства "Обелиск" сердито сказал:

– Мисс Хэнди, я не хочу его видеть. Книга уже в печати, и, даже если в тексте есть ошибка, мы теперь ничего не можем поделать.

– Но, сэр, – взмолилась мисс Хэнди, – это же очень важная ошибка! Если, конечно, он прав. Мистер Брэндис говорит, что целая глава…

– Да, я читал его письмо. И даже связался с ним по видеофону. Я знаю, что он говорит.

Мастерс подошёл к окну своего офиса и угрюмо уставился на сухую, истыканную кратерами поверхность Марса, которую он созерцал уже не первый десяток лет. "Уже напечатаны и переплетены пять тысяч экземпляров, – подумал он. – Из них половина переплетена в шкуру уаба с золотым тиснением. Это самый дорогой и изысканный материал, какой был в нашем распоряжении. Мы и так выпускаем книгу себе в убыток, а тут ещё это…"

У него на столе лежал один из экземпляров поэмы Лукреция "О природе вещей" в возвышенном и благородном переводе Джона Драйдена. В ярости Барни Мастерс зашуршал белыми листами. Ну кто мог подумать, что на Марсе найдутся знатоки этого древнего текста? Один из них ждал в его приёмной, но в издательство "Обелиск" уже написали или позвонили, оспаривая то же самое место, ещё семеро.

Оспаривая? Спорить не с чем, восемь местных латинистов правы. Надо только добиться того, чтобы они отступились, забыли, что прочли Лукреция в издании "Обелиска" и обнаружили, что этот фрагмент испорчен.

Нажав на кнопку настольного интеркома, Мастерс сказал своему секретарю:

– Ладно, впусти его.

Иначе этот тип вообще не уйдёт. Такие не отвязываются. Учёные все похожи – у них что, бесконечное терпение?

Дверь открылась. Появился высокий седой мужчина, в старомодных очках на земной манер, с чемоданчиком в руке.

– Благодарю вас, мистер Мастерс, – сказал он, заходя в офис. – Позвольте мне объяснить, сэр, почему пославшая меня организация считает ошибку такого рода чрезвычайно существенной. – Он сел к столу и быстро открыл свой чемодан. – В конце концов, наша планета – всего лишь колония. Все наши ценности, нравы, артефакты и обычаи приносятся с Земли. Мы, ЧОЗАНАХИ, считаем, что ваше издание Лукреция…

– Чозанахи? – перебил его Мастерс, ухмыляясь, хотя слышал это слово впервые.

Небось один из тех придурковатых кружков, которые просматривают всё, что печатается здесь, на Марсе, и всё напечатанное, что привозится с Земли.

– Мы – Часовые, Оберегающие Земные Артефакты от Намеренного Хулиганского Искажения, – объяснил Брэндис. – У меня с собой правильное, аутентичное земное издание поэмы в переводе Драйдена, который вы взялись переиздать здесь. – Это "здесь" он произнёс так, что стало ясно – вся продукция издательства "Обелиск" второго сорта и низкой пробы, возможно (так показалось Мастерсу), "Обелиску" вообще не следует вести издательскую деятельность. – Давайте рассмотрим интерполяции. Прошу вас, прочтите сначала текст в моём издании, – Брэндис раскрыл и положил на стол Мастерса старую, потрёпанную книгу, отпечатанную на Земле, – он верен. А затем, вот, пожалуйста, то же место в вашем издании.

Возле старой синей книжицы лёг красивый, большой, переплетённый в шкуру уаба том, вышедший из типографии "Обелиска".

– Я позову своего литературного редактора.

Мастерс нажал на кнопку интеркома и сказал мисс Хэнди:

– Пожалуйста, пригласите ко мне Джека Снида.

– Сейчас, сэр.

– В правильном издании латинский оригинал передан в метрическом стихе следующим образом…

Брэндис уверенно прочистил горло и прочёл вслух:

Избавимся от горечи и боли,
Не чувствуя, – ведь нас не будет боле.
Сольются хоть земля и море с раем –
Не двинемся, пусть нас волна бросает.*

– Я знаю, что там написано, – резко заявил Мастерс, которого уязвила эта лекция – он не ребёнок!

– В вашем издании, – продолжал Брэндис, – этот фрагмент отсутствует, а вместо него встречается следующий текст неизвестного происхождения… Позвольте…

Он взял роскошную книгу "Обелиска", обтянутую шкурой уаба, пролистал её, нашёл нужное место. И прочёл:

Избавимся от боли и от горя,
Которых осознать не может человек.
Мы после смерти растворимся в море,
А счастье жизни не прейдёт для нас вовек.

Глядя на Мастерса, Брэндис громко захлопнул книгу в переплёте из шкуры уаба.

– И, что всего неприятнее, эти четыре строки сообщают противоположное тому, о чём говорится во всём произведении. Откуда они взялись? Кто-то же написал их. Не Драйден и не Лукреций.

Он смотрел на Мастерса так, будто думал, что тот сам сочинил эти строки.

Открылась дверь офиса, и вошёл Джек Снид, литературный редактор "Обелиска".

– Он прав, – смиренно сообщил Снид своему шефу. – И так изменились ещё около тридцати фрагментов текста. Я стал штудировать всю поэму, когда мы получили первые письма. А теперь взялся перечитывать другие недавние издания из нашего ассортимента. Там тоже кое-что кое-где изменилось.

– Вы последним вычитывали текст перед тем, как он пошёл в набор, – сказал Мастерс. – Тогда в нём были эти ошибки?

– Несомненно, их не было. И гранки я вычитал лично, в них тоже не было разночтений. Их не было вплоть до того момента, когда были отпечатаны последние экземпляры, если, конечно, это что-нибудь проясняет. Точнее, до того момента, когда была отпечатана часть тиража, переплетённая в шкуру уаба с золотым тиснением. Часть тиража, переплетённая в обычный картон, не претерпела изменений.

Мастерс моргнул:

– Но это единое издание. Все книги печатались вместе. Собственно, мы не планировали делать эксклюзивный переплёт и продавать часть экземпляров дороже, об этом зашла речь только в последнюю минуту, и кто-то в конторе предложил переплести половину тиража в шкуру уаба.

– Полагаю, – сказал Джек Снид, – нам следует внимательно изучить свойства шкуры марсианского уаба.



Спустя час Мастерс, дрожа, сидел вместе с литературным редактором Джеком Снидом перед Лютером Саперстайном. Это был агент фирмы "Безизъяна Инкорпорэйтед", которая торговала кожами и, в частности, поставила издательству "Обелиск" мех уаба для книжных переплётов.

– Прежде всего, – начал Мастерс отрывисто, деловым тоном, – что такое мех уаба?

– По сути – в том смысле, в котором вы спрашиваете, – это мех, снятый с марсианского уаба. Я понимаю, господа, что это вам немного говорит, но, по крайней мере, это отправная точка, некий постулат, с которым мы все можем согласиться, чтобы, начиная с него, выстроить более содержательное объяснение. Пожалуй, мне стоит для начала рассказать вам о природе самого уаба. Его мех ценится уже потому, что он, помимо всего прочего, редок. Мех уаба редок, потому что уаб очень редко умирает. Я имею в виду, что убить уаба почти невозможно, даже больного или старого. Но даже если уаб убит, его шкура продолжает жить. Это уникальное качество для предметов домашнего декора, или, как в вашем случае, для драгоценных книг, которые должны жить века.

Мастерс вздохнул и тупо посмотрел в окно. Саперстайн забубнил опять. Литературный редактор делал краткие непонятные заметки, его молодое энергичное лицо было мрачно.

– Мы поставили вам, когда вы обратились к нам – заметьте, вы сами обратились к нам, а не мы вышли на вас, – самые отборные и совершенные шкуры из нашего обширного каталога. Эти живущие шкуры переливаются собственным бесподобным блеском; ничего похожего нет ни на Марсе, ни дома, на Земле. Порванная или поцарапанная шкура самовосстанавливается. Со временем мех становится всё пышнее, а обложки книг – всё роскошнее и ценнее. Через десять лет ворсистость…

Снид перебил агента:

– То есть шкура ещё жива. Интересно. А уаб, вы говорите, настолько полон жизни, что его почти невозможно убить. – Он глянул на Мастерса. – В трёх десятках фрагментов, которые претерпели изменения в наших книгах, речь везде идёт о бессмертии. Везде концепция Лукреция пересмотрена в одном и том же духе. В оригинальном тексте говорится, что человек преходящ, что, даже если он будет жить после смерти, это ничего не значит, поскольку он не будет помнить своё земное существование. Вместо этого появились подложные фрагменты, в которых предсказывается будущая жизнь. По вашим словам, это противоречит всей философии Лукреция. Вы понимаете, что это значит? Философия чёртова уаба наложилась на философию других авторов. Вот и всё.

Он замолчал и тихо продолжил записывать.

– Но как может шкура, даже живущая вечно, воздействовать на содержимое книги? – спросил Мастерс. – На уже отпечатанный текст, на обрезанные страницы, на склеенные и прошитые тома? Это противоречит здравому смыслу. Даже если переплёт, эта чёртова шкура, действительно живой, во что я не могу поверить. – Он перевёл взгляд на Саперстайна. – Если он живой, чем он питается?

– Мельчайшими частицами пищи, которые находятся в атмосфере в подвешенном состоянии, – вежливо ответил агент.

Мастерс встал.

– Пошли. Это смешно.

– Шкура вбирает частицы своими порами, – сказал Саперстайн с достоинством, даже с укором.

Джек Снид, не торопясь присоединиться к своему начальнику, перечитал свои записи и задумчиво сказал:

– Некоторые из вновь появившихся текстов замечательны. Порой исходный фрагмент и смысл, который автор вложил в него, изменяются полностью, как в случае с Лукрецием. Порой изменения невелики, почти невидимы, если можно так выразиться, когда речь идёт о тексте, который более близок к доктрине вечной жизни. Вот в чём подлинный вопрос: имеем ли мы дело с частным мнением одной из форм жизни – или же уаб _знает, о чём говорит_? Вот, например, поэма Лукреция – великая, прекрасная, интересная… поэзия. Но, возможно, её философская составляющая ошибочна. Не знаю. Это не моя работа, я только редактирую книги, а не пишу их. Интерпретировать авторский текст на свой лад – последнее дело для хорошего редактора. Но именно этим занимается уаб, или, во всяком случае, его шкура.

Снид замолчал. Саперстайн сказал:

– Интересно было бы узнать, чего стоят её дополнения.

Примечания

*Цитата из Лукреция даётся в моём переводе с перевода Драйдена. Это странное решение обусловлено тем, что:
во-первых, наиболее авторитетный русский перевод Ф. А. Петровского довольно точен, но, на мой взгляд, не lofty и не noble;
во-вторых, Джон Драйден в своём переводе изрядно переиначил Лукреция, изменив метрике оригинала, передав две латинские строки тремя английскими и привнеся в античное мировоззрение рай и открыто названные горечь и боль;
в-третьих, раз речь идёт о переводе Драйдена, мой перевод с латинского оригинала был бы вовсе неуместен.