Не по обложке

(Филип К. Дик)

Президент издательства «Обелиск», преклонного возраста брюзга, разраженно заявил:

- Я не желаю его видеть, мисс Хэнди. Тираж отпечатан, и если в тексте ошибка, теперь уже поздно её исправлять.

- Но, мистер Мастерс, - возразила мисс Хэнди, - если мистер Брандис прав, то ошибка весьма значительная, сэр. Он утверждает, что целая глава...

- Я читал его письмо и говорил с ним по видеофону. Я знаю, что он утверждает, - Мастерс подошел к окну кабинета и хмуро уставился на безводную, изрытую кратерами поверхность Марса - вид, ничуть не изменившийся за все эти многие годы. «Отпечатали и скрепили пять тысяч экземпляров, - подумал он, - и половина из них с золотым тиснением, в обложке из меха марсианского уаба. Самый изысканный и самый дорогостоящий материал, который удалось найти. Тираж и так был убыточным, а теперь ещё и это».

На его столе лежал экземпляр издания: поэма Лукреция «О природе вещей» в прекрасном, возвышенном переводе Джона Драйдена. Барни Мастерс со злостью перелистнул твёрдые белые страницы. «Разве возможно, чтобы на Марсе были знатоки такого древнего текста?» - размышлял он. Однако в приёмной ждал только один из тех восьми, которые позвонили или написали в «Обелиск» по поводу спорного отрывка.

Спорного? Он и не думал возражать, поскольку восемь местных латинистов были правы. Его задача - всего лишь заставить их мирно отступить и забыть, что им когда-то довелось прочесть издание «Обелиска» и наткнуться на этот нескладный сомнительный отрывок.

Мастерс нажал кнопку интеркома и проворчал секретарю: «Ладно, пригласите его». Иначе этот человек никогда не уйдет, такие как он вечно караулят в приёмной. Это характерно для ученых, будто их терпение безгранично.

Дверь распахнулась, и в проёме показался седой мужчина с портфелем и в старомодных очках в террианском стиле.

- Благодарю, мистер Мастерс, - сказал он и прошёл в кабинет. - Позвольте объяснить, сэр, почему моя оганизация считает подобную ошибку столь серьезной.

Не дожидаясь приглашения, он уселся за стол и поспешно расстегнул портфель.

- Мы по сути своей колониальная планета. Все наши ценности, нравы, обычаи и предметы культуры заимствованы с Терры. НИФИКАСЕ считает ваше издание...

- НИФИКАСЕ? - со стоном переспросил Мастерс, хотя и впервые слышал это название. Несомненно, одно из многих чудаковатых сообществ, которые бдительно просматривают все публикации, как отпечатанные непосредственно на Марсе, так и те, что привозятся с Терры.

- Наблюдение и Искоренение Фальсификаций и Искажений Культурных Артефактов в СредЕ, - пояснил Брандис. - Я принёс достоверное и правильное террианское издание «О природе вещей» - в переводе Драйдена, как и ваш местный вариант.

Он сделал ударение на слове «местный», придав ему этим такое оскорбительное и унизительное звучание, как будто «Обелиску» было вообще непростительно издавать книги, огорчённо подумал Мастерс.

- Рассмотрим эти недостоверные вставки. Попрошу Вас сначала ознакомиться с моим экземпляром, в котором нет ошибок, - он раскрыл старую, потрёпанную книгу с Терры и положил на стол. - А теперь, сэр, тот же самый отрывок из вашего собственного издания.

Рядом с маленькой ветхой книжечкой голубого цвета он поместил книгу из тиража «Обелиска» - большую и великолепную, в переплёте с отделкой из меха уаба.

- Подождите, я приглашу нашего выпускающего редактора, - Мастерс нажал кнопку интеркома. - Мисс Хэнди, пусть ко мне зайдёт Джек Снид.

- Хорошо, мистер Мастерс.

- Обратите внимание, - начал Брандис, - в подлинном издании присутствует метрический латинский стих.

Он неловко откашлялся и продекламировал:

«Всех горестей и мук мы сбросим гнёт,
Чувств цепи сон наш вечный разобьёт.
Пусть небеса разверглись, всё размыв -
Не шелохнёмся, навека застыв».

- Знаю я этот отрывок, - отрезал Мастерс, глубоко уязвленный столь поучительным тоном этого человека.

- Данное четверостишие, - продолжал Брандис, - в вашем издании отсутствует, а вместо него стоит вот эта подложная строфа, одному Богу известен её автор. Позвольте, - он взял роскошное, обшитое мехом уаба издание «Обелиска» и, пролистав до нужного места, зачитал:

«Всех горестей и мук мы сбросим гнёт;
Кто раб земли, сие познать не в силах тот.
Нам глубину морей дарует смерть,
И срыв земных оков ясти блаженства весть».

Брандис громко захлопнул украшеную мехом уаба книгу, сердито смотря на Мастерса.

- Неприятнее всего то, что данное четверостишие проповедует идеи, диаметрально противоположные всей книге. Откуда оно взялось? Ведь кто-то же его сочинил, и явно не Драйден с Лукрецием... - он пристально поглядел на Мастерса, будто считая, что тот самолично написал эти строки.

Дверь кабинета приотворилась и вошёл Джек Снид, выпускающий редактор издательства.

- Он прав, - покорно сказал он своему работодателю. - И это только одно изменение в тексте из приблизительно тридцати. С тех пор как мы стали получать эти письма, я постоянно прочесываю всю книгу. А сейчас я начал проверять другие недавние новинки из нашего осеннего каталога... - закряхтев, он добавил. - И в некоторых я тоже нашёл исправленные места.

- Вы же последним редактировали издательский оригинал перед его отправкой в типографию. Содержал ли он тогда эти ошибки? - спросил Мастерс.

- Определенно, нет, - ответил Снид. - Ведь я лично проверяю корректурные оттиски; там не было исправлений. Они появляются лишь в готовых переплетённых экземплярах... Абсолютно никакой логики. Уточню, это касается только книг в переплёте из меха уаба, с золотым оттиском. В простом издании с переплётом в папку ошибок нет.

- Но они из одного и того же тиража, - удивился Мастерс. - Печатали их тоже вместе. Более того, изначально план не предусматривал эксклюзивную и дорогую обложку; мы обговорили это в последний момент, и коммерческий отдел предложил выпустить половину тиража в меховом переплёте.

- Кажется, - заметил Джек Снид, - нам придётся весьма детально изучить мех марсианского уаба.

Через час престарелый, трясущийся Мастерс и редактор издательства Джек Снид сидели перед Лютером Саперстейном, деловым агентом «Флолесс Инкорпорейтед», компании-поставщика шкур животных, - той самой, у которой «Обелиск» закупил мех уаба для пресловутого переплёта.

- Итак, что такое мех уаба? - сухим, деловым тоном спросил Мастерс.

- По своей сути и в смысле Вашего вопроса, - сказал Саперстейн, - это мех марсианского уаба. Понимаю, навряд ли это вам о чём-то говорит, джентельмены, но это хотя бы начальный ориентир, постулат, с которым мы все согласны, и который может служить фундаментом для дальнейшей конкретизации. Соответственно, позвольте просветить вас о природе уаба как таковой. Этот мех высоко ценится в силу различных причин: в частности, он большая редкость, поскольку уабы очень редко умирают. Собственно говоря, убить уаба почти невозможно, даже если он стар или болен. И даже после его смерти шкура продолжает жить. Этим объясняется её уникальность как предмета украшения интерьера или, как в вашем случае, долговечного переплета для эпохальных, бесценных произведений.

Мастерс вздохнул и уставился в окно, отрешённо слушая монотонную речь Саперстейна. Рядом редактор строчил криптографическими значками краткие пометки; на его молодом и энергичном лице застыло мрачное выражение.

- В той партии, которую мы вам поставили... - продолжал Саперстейн. - И напомню, вы сами обратились к нам, а не наоборот... В той партии были самые отменные, самые безупречные шкуры из нашего обширного ассортимента товаров. Эти живые шкуры переливаются неповторимым естественным блеском: ни на Марсе, ни дома на Терре нет ничего похожего. Шкуры сами восстанавливают прежний вид, если их порвать или поцарапать. Месяц за месяцем их мех вырастает во всё более пышную копну, поэтому обложки ваших томов выглядят всё роскошнее и роскошнее, а следовательно, пользуются необыкновенно высоким спросом. Через десять лет качество ворсинок меха в переплёте этих книг...

- Получается, шкура ещё жива, - перебил его Снид. - Интересно. И по вашим словам, уаб настолько искусен, что его фактически невозможно убить, - он быстро взглянул на Мастерса. - Каждое из тридцати с лишним изменений текста в наших книгах затрагивает тему бессмертия. Переработка поэмы Лукреция закономерна: исходный текст наставляет, что человек не вечен, что если и есть жизнь после смерти, то это неважно, поскольку все воспоминания о здешней жизни исчезнут. Этот текст замещается новым, искаженным фрагментом, в котором решительно заявляется, что у жизни есть будущее. А это, как вы говорите, полностью расходится со всей философией Лукреция. Разве вам не понятно, в чём дело? Философия этих треклятых уабов подменяет собой философию разных авторов. Вот оно: причина и следствие!

Он затих, и молча продолжил царапать свои заметки.

- Возможно ли, чтобы шкура, пусть даже и бессмертная, оказывала влияние на содержание книги? - потребовал Мастерс. - Текст напечатан, страницы разрезаны, листы склеены и подшиты... Это вопреки здравому смыслу, даже будь этот переплёт - эта окаянная шкура - и вправду жив, а в такое мне с трудом верится, - он сердито посмотрел на Саперстейна. - Если он жив, то чем он питается?

- Мельчайшими частичками пищи, которые находятся в атмосфере в состоянии суспензии, - учтиво пояснил Саперстейн.

- Пойдёмте. Это смешно, - заявил Мастерс и поднялся со стула.

- Он вдыхает эти частицы через свои поры, - добавил Саперстейн с чувством собственного достоинства или, скорее, в тоне осуждения.

Джек Снид остался сидеть, глядя на свои заметки.

- Некоторые из измененных текстов завораживают, - задумчиво сказал он. - Исправления различаются, начиная от радикальной переработки исходного отрывка и авторского замысла, как это произошло с трудами Лукреция... и заканчивая едва уловимыми, почти незаметными поправками - если можно их так назвать, - которые приводят текст в соответствие с учением о вечной жизни. Но главный вопрос: является ли это попросту мнением одной особой формы жизни, или уаб говорит о том, что знает? К примеру, поэма Лукреция весьма прекрасная, великолепная, увлекательная... как поэтическое произведение. Но как философия может быть ошибочной. Даже и не знаю. Это не моя работа, я лишь редактирую книги, а не пишу. Хорошему редактору вообще не пристало разглагольствовать от своего имени в тексте автора. Но уаб, или, во всяком случае, его посмертная шкура, именно это и делает, - сказал он, и умолк.

- Мне было бы интересно узнать, добавил ли он что-нибудь значимое, - произнес Саперстейн.