Президент «Обелиск Букс», пожилой и раздражительный, недовольно произнес:
- Я не хочу его видеть, мисс Хэнди. Книга уже вышла, и если в тексте ошибка, то сейчас это уже невозможно исправить.
- Но, мистер Мастерс, - возразила мисс Хэнди, - эта ошибка настолько значительная, сэр. Если он прав. Мистер Брэндис утверждает, что целая глава…
- Я читал его письмо. А также говорил с ним по видеосвязи. Я знаю, что он утверждает.
Мастерс подошел к окну своего офиса, мрачно уставился на пустынный, изрытый кратерами марсианский пейзаж, который он созерцал уже столько десятилетий. «Пять тысяч копий напечатаны и переплетены, - подумал он. – Из них половина в переплете из шкуры марсианского вуба с золотым тиснением. Самый изысканный, дорогой материал, который только можно было найти. Издание уже было в убыток, а теперь еще это».
На его рабочем столе лежал экземпляр книги - De Rerum Natura Лукреция в величавом, благородном переводе Джона Драйдена. Барни Мастерс сердито пролистнул хрусткие белые страницы. «Кто бы мог подумать, что на Марсе найдется кто-то, кто так хорошо знает античный текст», задумался он. Однако человек, ожидающий в приемной, был только одним из восьмерых, кто написал или позвонил в «Обелиск Букс» насчет спорного отрывка.
Спорного? Да не о чем спорить – восемь местных ученых-латинистов правы. Вопрос только в том, чтобы заставить их тихо отступиться, забыть, что они вообще открывали издание Обелиска и нашли этот торчащий абзац.
Прикоснувшись к кнопке интеркома на своем рабочем столе, Мастерс велел секретарю:
- Ладно, впустите. – Иначе он никогда не уйдет. Такой, как он, будет дожидаться за дверью сколько угодно. Ученые все такие – кажется, их терпение не знает границ.
Дверь открылась, и появился высокий седовласый человек в очках в земном стиле, с портфелем в руке.
- Спасибо, мистер Мастерс, - сказал он, входя. – Позвольте мне объяснить, почему моя организация полагает подобную ошибку столь важной. – Он уселся у стола, энергично открыл свой портфель. – В конце концов, мы – планета-колония. Все наши ценности, нравы, артефакты и обычаи родом с Земли. ЗОИИФАВЦ полагает, что выпуск Вами этой книги…
- ЗОИИФАВЦ? – перебил Мастерс. Он никогда о них не слышал, но все равно не мог сдержать стона. Вероятно, одно из тех сообществ бдительных чудиков, которые проверяют всю печатную продукцию, неважно – выпущенную на Марсе или прибывшую с Земли.
- Защитники от искажения и фальсификации артефактов в целом, - объяснил Брэндис. – У меня с собой оригинальное, корректное земное издание De Rerum Natura, в переводе Драйдена, как и ваше местное издание, - он подчеркнул «местное», что заставило слово звучать склизко и второсортно, как будто, поразмыслил Мастерс, «Обелиск Букс» делали что-то неприличное, печатая книги вообще. – Давайте рассмотрим недостоверные вставки. Я настаиваю, чтобы Вы изучили сперва мой экземпляр… - он раскрыл потрепанное старое земное издание на столе Мастерса, - … в котором все верно. А затем, сэр, экземпляр вашего издания, тот же самый абзац. – Рядом с маленькой древней голубой книгой он положил один из красивых, больших экземпляров в переплете из шкуры вуба, который выпустили «Обелиск Букс».
- Позвольте мне пригласить моего литредактора, - сказал Мастерс. Нажав кнопку интеркома, он велел мисс Хэнди:
- Пригласите Джека Снида войти, пожалуйста.
- Да, мистер Мастерс.
- Цитируя из оригинального издания, - сказал Брэндис, - мы получаем переложение латыни в таком виде. Гхм. – Он сосредоточенно прочистил горло, затем стал читать вслух.

С нами уже ничего не случится, и чувства не смогут
Нас никакие задеть, даже если бы перемешалось
Море с землею и небом, затем что в живых нас не будет*.

- Я знаю этот отрывок, - резко сказал Мастерс, чувствуя себя уколотым; этот тип поучал его, как дитя.
- Эта строфа, - сказал Брэндис, - отсутствует в вашем издании, а на ее месте появляется, бог знает откуда, строфа следующего содержания. Позвольте. – Он взял пухлый обелисковский том в переплете из шкуры вуба, пролистал, нашел место и зачитал.

С нами уже ничего не случится, хоть это не сможет
Разум земной осознать, и по нашей кончине
Море объемлем; земной наш предел возвещает навеки блаженство.

Уставившись на Мастерса, Брэндис шумно захлопнул книгу в кожаном переплете.
- Что раздражает больше всего, - отметил Брэндис, - это то, что строфа несет посыл, диаметрально противоположный содержанию всей книги. Откуда она взялась? Кто-то ведь должен был ее написать; Драйден этого не делал, Лукреций тоже. – Он разглядывал Мастерса так, будто полагал, что это его рук дело.
Открылась дверь офиса, и вошел литредактор фирмы Джек Снид.
- Он прав, - сказал он с негодованием шефу. – И это только одно изменение в тексте, всего их около тридцати. Я перепахал всю книгу с тех пор, как стали поступать письма. А сейчас я перешел к другим изданиям из нашего осеннего выпуска, - добавил он, крякнув. – В некоторых из них я тоже обнаружил изменения.
- Вы были последним редактором, который читал корректуру перед отправкой к наборщикам, - сказал Мастерс. – Эти ошибки были в тексте тогда?
- Совершенно точно – нет, - ответил Снид. – И я лично читал гранки; в них ошибок тоже не было. Изменения проявляются только в уже выпущенных и переплетенных экземплярах – если это имеет значение. Или, если быть более точным, в тех, что переплетены с золотом в шкуру вуба. В обычных экземплярах для широкого круга все в порядке.
- Но это одно и то же издание, - сморгнул Мастерс. – Они вместе прошли через печатные станки. Вообще-то, вначале мы не планировали эксклюзивный, более дорогой переплет; мы обсудили это в последнюю минуту, и бизнес-офис предложил выпустить половину издания в вубе.
- Я полагаю, - сказал Джек Снид, - что нам необходимо тщательно рассмотреть вопрос со шкурой марсианского вуба.

Час спустя постаревший, обмякший Мастерс сидел вместе с литредактором Джеком Снидом перед Лютером Саперстейном, бизнес-агентом корпорации по снабжению мехом «Безупречность». У них «Обелиск Букс» приобрели кожу вуба, в которую переплели свои книги.
- Прежде всего, - отрывисто произнес Мастерс тоном специалиста, - что такое шкура вуба?
- В сущности, - ответил Саперстейн, - в том смысле, в котором вы задаете вопрос, - это шкура марсианского вуба. Я понимаю, что это вам говорит немного, но, по крайней мере, это точка отсчета, постулат, с которым все мы можем согласиться и на его основе выстроить что-то более значимое. Позвольте мне посвятить вас в собственно природу вуба. Мех ценится, среди прочих причин, потому, что он редко встречается. Мех вуба редок, потому что вуб очень редко умирает. Тут я имею в виду, что убить вуба практически невозможно, даже если он стар или болен. И даже когда вуб убит, шкура продолжает жить. Это качество придает уникальную ценность украшениям для дома или, как в вашем случае, переплету уникальных, ценных книг, созданных на века.
Мастерс вздыхал, неподвижно смотрел в окно, пока Саперстейн вещал. Литредактор рядом с ним делал стенографические записи с мрачным выражением на живом, энергичном лице.
- То, что мы вам предоставили, - продолжил Саперстейн, - когда вы к нам обратились – помните, это вы к нам обратились, не мы вас нашли – мы отобрали из самых великолепных шкур в нашем огромном хранилище. Эти живые шкуры сияют собственным уникальным глянцем, ничего нет ни на Марсе, ни дома на Земле похожего. Если ее порвать или оцарапать, шкура восстанавливается сама собой. С каждым месяцем она наращивает ворс все пышнее и гуще, что делает ваши тома все более роскошными и вызывает желание многих ими обладать. Через десять лет качество ошерстившихся книг в переплете из вуба…
- Так значит, шкура все еще живая, - перебил Снид. – Интересно. А вуб, как вы говорите, так ловок, что его, в общем, невозможно убить. – Он бросил на Мастерса быстрый взгляд. – Каждое из тридцати с лишним изменений в тексте нашей книги связано с бессмертием. Версия Лукреция ясна, текст учит, что человек не вечен, что даже если он выживет после смерти, это не имеет значения, так как он не будет помнить о своем существовании здесь. Вместо этого, подложный новый абзац решительно говорит о будущем жизни, заявленном в нем. Как вы и заметили, в полном противоречии с философией Лукреция. Вы осознаете, что мы наблюдаем? Треклятая вубовская философия, перекрывающая взгляды разных авторов. Вот так-то: от и до. - Он обрубил свою речь и принялся снова строчить свои заметки, в полной тишине.
- Как может шкура, - вопросил Мастерс, - даже вечно живая, оказывать влияние на содержание книги? Текст уже напечатан – страницы обрезаны, тетради склеены и прошиты – это абсурд. Даже если переплет, эта чертова шкура, действительно продолжает жить, во что я никак не могу поверить. – Он гневно уставился на Саперстейна. – Если она действительно жива, чем она кормится?
- Мельчайшими частицами пищи, взвешенными в атмосфере, - любезно ответил Саперстейн.
- Идемте, - произнес Мастерс, поднимаясь, - это смешно.
- Она втягивает эти частицы, - пояснил Саперстейн, - через поры. – Его голос был полон достоинства, с оттенком упрека.
Джек Снид не торопился вставать вслед за шефом, изучая свои заметки.
- Некоторые из измененных текстов, - сказал он задумчиво, - очаровывают. Они варьируются от полного переворота значения отрывка – и авторского посыла, – как в случае с Лукрецием, до очень тонких, едва заметных поправок – если можно так сказать – в текстах, в большем соответствии с теорией вечной жизни. На самом деле вопрос вот в чем. Мы столкнулись просто с мнением отдельной формы жизни или вуб знает, о чем говорит? Стих Лукреция, например; он великолепен, замечателен, интересен – как поэзия. Но как философия он может быть и не верен. Я не знаю. Это не моя работа; я только редактирую книги; я не пишу их. Последнее, что может сделать хороший литредактор – это интерпретировать, по-своему, авторский текст. Но именно это и делает вуб или оставшаяся от него шкура. - Тут он умолк.
- Мне было бы интересно узнать, - сказал Саперстейн, - добавил ли он что-нибудь значимое.


*перевод И.Рачинского