- Не пускайте его, мисс Хэнди, - раздраженно сказал известный своим изменчивым нравом пожилой директор издательства «Обелиск Букз». – Книга уже вышла из печати. Если туда и закралась какая-нибудь неточность, теперь уже ничего не поделаешь.

- Но мистер Мастерс! - возразила мисс Хэнди, - Это ведь существенная ошибка, сэр! Если мистер Брэндис прав, утверждая, что целая глава…

- Я читал его письмо. И говорил с ним по видофону. Я знаю что он утверждает. - Мастерс подошел к окну и мрачно уставился на безводный, испещренный кратерами участок поверхности Марса, неизменно открывавшийся его взору уже не один десяток лет.

Отпечатано и переплетено пять тысяч экземпляров, подумал он. Причем, половина обложек с золотым тиснением на марсианском уаб-меху – самом элегантном и дорогостоящем материале, какой только можно здесь найти. На тираж уже потрачены деньги, и тут вдруг такое.

У него на столе лежал один экземпляр этой книги. «О природе вещей» Лукреция в высокоштильном переводе Джона Драйдена. Барни Мастерс гневно перелистывал хрустящие белые страницы. Кто бы мог подумать, что на Марсе найдется некто разбирающийся в столь древнем тексте, да к тому же столь щепетильно, размышлял он. И этот человек, сейчас ожидающий за дверью, лишь один из восьми писавших или звонивших в редакцию насчет спорного отрывка.

Спорного? Да тут и спорить не о чем: все восемь местных латинистов совершенно правы. Вопрос лишь в том, как заставить их тихонько отойти в сторонку и позабыть, что они когда-либо брали в руки это издание и наткнулись на этот несуразный, вызывающий недоумение отрывок.

Нажав на кнопку настольного интеркома, Мастерс сказал секретарше:

- Ладно, пусти его.

А то ведь будет торчать тут вечно. Да, он такой. Возьмет, и поселится в палатке перед входом. Умники – они все такие, словно обладают запасом бесконечного терпения.

Дверь открылась и на пороге замаячил высокий седой мужчина в старомодных очках, какие носят на Терре; в руке он держал портфель.

- Благодарю вас, мистер Мастерс, - сказал он, входя. – Сэр, позвольте мне объяснить, почему моя организация считает ошибки, подобные этой, столь существенными.

Не ожидая приглашения, он сел у стола и лихо расстегнул молнию на портфеле.

- В конце концов, мы ведь находимся на колонизированной планете. Все наши ценности, устои, артефакты и обычаи пришли к нам с Терры. НАФИГА считает, что публикация этой книги…

- НАФИГА? – прервал его Мастерс. Он никогда о таких не слышал, но все равно застонал. Очевидно, это одна из множества двинутых на бдительности организаций, усердно изучающих все, что вышло из печати – как опубликованное здесь, на Марсе, так и доставленное с Терры.

- Надзор за абберациями, фальсификациями и глумлением над артефактами, - объяснил Брэндис. – У меня с собой аутентичное, корректное терранское издание «О природе вещей» - как и ваше, местное, в переводе Драйдена. В его устах слово «местное» прозвучало как что-то плохое, второсортное; такое впечатление, думал Мастерс, что «Обелиск Букз» - это какая-то пакость в книгоиздательском мире. – Давайте рассмотрим неаутентичные интерполяции. Прежде всего, я убедительно прошу вас изучить мой экземпляр… - Он раскрыл и положил на стол старое потрепанное терранское издание. - …в котором этот фрагмент напечатан корректно. Затем, сэр, экземпляр вашего издания. Тот же фрагмент.

Рядом с антикварной синей книжечкой расположился солидный увесистый том в уаб-меховом переплете, выпущенный «Обелиск Букз».

- Позвольте-ка, я вызову литредактора, - сказал Мастерс. Нажав кнопку интеркома, он обратился к мисс Хэнди: - Пригласите, пожалуйста, Джека Снида.

- Да, мистер Мастерс.

- К примеру, в аутентичном издании, - продолжал Брэндис, - латинская метрика передана следующим образом. Кхгм. – Деловито прочистив горло, он зачитал вслух:

Так и когда уже нас не станет, когда разойдутся
Тело с душой, из которых мы в целое сплочены тесно,
С нами не сможет ничто приключиться по нашей кончине,
И никаких ощущений у нас не пробудится больше…

- Мне знаком этот отрывок, - резко сказал Мастерс, чувствуя себя уязвленным; этот человек поучал его как ребенка.

- Этот катрен, - вел дальше Брэндис, - отсутствует в вашем издании, но на его месте появился следующий подложный катрен бог знает какого происхождения. Позвольте мне его зачитать. – Взяв роскошный, переплетенный в уаб-мех обелисковский экземпляр, он пролистал его, нашел нужное место и зачитал:

И никаких ощущений у нас не пробудится больше,
После жизни земной, мнится нам, будет горше.
Но смерть как выход в море от старых берегов:
Преддверие блаженства после земных оков.

Не отрывая взгляда от Мастерса, Брэндис громко захлопнул переплетенную уаб-мехом книгу.

– Что самое противное, - сказал он, - в этом катрене заключен посыл диаметрально противоположный идее всего произведения. Откуда он взялся? Кто-то ведь должен был его написать. Драйден не писал, Лукреций тоже. – Брэндис буравил Мастерса взглядом, словно считал его лично повинным в написании этого отрывка.

Дверь открылась и в кабинет вошел литературный редактор «Обелиск Букз» Джек Снид.

- Он прав, - смиренно сказал он своему начальнику. – И это лишь одно расхождение в тексте из тридцати с лишним. После того, как стали приходить письма, я прошелся по всему тексту. Так что теперь я проверяю весь каталог наших изданий, – хрипло добавил он. – В некоторых из них тоже имеются расхождения.

- Вы же последний, кто вычитывал тексты перед сдачей в набор, - сказал Мастерс. – И тогда были эти неточности?

- Не было, - сказал Снид. – Более того, я и гранки лично вычитывал. И в них тоже не было никаких изменений. Это кажется бессмысленным, но они появились после того, как экземпляры переплели. Точнее говоря, они появились лишь в книгах с переплетом из уаб-меха с золотым тиснением. Что касается обычных экземпляров в картонных обложках – там все нормально.

Мастерс опешил:

– Но ведь это одно и то же издание. Печаталось все вместе. На самом деле мы изначально даже не планировали эксклюзивный выпуск в дорогостоящем переплете – это было обсуждалось в последнюю минуту и отдел распространения предложил переплести половину тиража в уаб-мех.

- Сдается мне, - сказал Джек Снид, - нам следует выяснить все, что только можно об этом марсианском уаб-мехе.

Часом позже старый и дряхлый Мастерс в компании с литредактором Джеком Снидом сидели напротив Лютера Саперстайна, торгового агента скорняжной фирмы «Флолесс Инкорпорейтед», у которой «Обелиск Букз» и заказывал уаб-мех для переплета своих книг.

- Для начала, - энергичным деловым тоном сказал Мастерс, - объясните нам, что такое уаб-мех?

- По сути, - сказал Саперстайн, - ответ на подобным образом поставленный вопрос весьма прост: это мех марсианского уаба. Я понимаю, джентльмены, что это мало о чем вам скажет, но, по-крайней мере, это отправная точка, то, с чем мы все можем согласиться, прежде чем начнем говорить о неких более замысловатых вещах. Прежде всего, позвольте мне для большей ясности проинформировать вас касательно природы, собственно, уаба. Помимо иных причин, этот мех так высоко ценят из-за того, что он - диковина. А диковина он потому, что уаб очень редко умирает. Под этим я подразумеваю, что его почти невозможно лишить жизни – даже больного или старого уаба. Но даже если уаба все же удастся убить, то его шкура будет продолжать жить. И это свойство наделяет ее уникальной ценностью для отделки жилых помещений или же, как в вашем случае, для переплета вечных, бесценных книг, по сути, на века.

Мастерс, тупо глядевший в окно, пока бубнил Саперстайн, тяжело вздохнул. Сидевший же рядом с ним литредактор, что-то конспектировал с мрачным выражением на оживленном юношеском лице.

- То, что мы вам предложили, - продолжал Саперстайн, - после того, как вы к нам обратились – и помните: вы сами к нам обратились; не мы вас нашли, – это самые лучшие, отборные шкуры из нашего необъятного хранилища. Эти живые шкуры сверкают собственным уникальным блеском; ни на Марсе, ни на родной Терре нет ничего подобного. Если их порвать или порезать, они самовосстановятся. Шерсть продолжает расти и со временем мех становится все гуще и гуще, а значит обложки ваших книг постепенно станут еще роскошнее и, как следствие, гораздо более востребованными. Лет через десять шерстистость этих переплетов…

- Значит шкура все еще жива, - перебил его Снид. – Любопытно. А уаб, как вы говорите, настолько ловок, что его практически невозможно убить. – Он мельком глянул на Мастерса. – Каждое из тридцати с лишним расхождений в текстах наших книг связано с бессмертием. Переосмысление Лукреция весьма показательно; исходный текст учит тому, что человек не вечен, и если даже он продолжит свое существование после смерти – толку от этого никакого, поскольку он не будет ничего помнить о своей здешней жизни. Но взамен этого отрывка, появляется подложный, в котором прямо говорится, что эта жизнь – преддверие будущей; другими словами, полное противоречие всей лукрецианской философии. Вы ведь понимаете, с чем мы столкнулись? Чертова уабская философия наложилась на авторскую во всех книгах. Так-то вот. От первой до последней. – Он прервался и снова стал молча что-то писать в блокноте.

- Как может шкура, - требовательно спросил Мастерс, - пусть даже вечноживая, повлиять на содержание книг? Текст уже отпечатан… страницы разрезаны, склеены и сшиты… просто ахинея какая-то. Даже если переплет… если эта чертова шкура действительно жива, во что мне с трудом вериться. – Он посмотрел на Саперстайна. – Но если она живая, чем же она питается?

- В атмосфере есть миниатюрные частицы, питательная взвесь, - обыденным тоном сказал Саперстайн.

- Пойдем, - сказал Мастерс вставая. – Это уже смешно.

- Она поглощает частицы через поры, – не теряя достоинства продолжил Саперстайн. В его тоне даже слышался упрек.

Джек Снид, уткнувшийся в свои записи и не вставший вслед за своим работодателем, задумчиво сказал:

- Некоторые исправленные тексты просто очаровательны. Они варьируются от полной противоположности исходному отрывку – и авторского мировоззрения – как в случае с Лукрецием, до едва уловимых, почти невидимых, скажем так, корректировок текстов более близких по взглядам на вечную жизнь. Вопрос вот в чем. Это просто мнение отдельно взятой жизненной формы или же уабы знают о чем говорят? Взять ту же поэму Лукреция… С поэтической точки зрения она великолепна, блистательна, захватывающа… Но с философской, возможно, и ошибочна. Я не знаю. Не мое это дело. Я ведь просто редактирую книги, а не пишу их. Последнее дело для хорошего редактора вносить свои поправки в авторский текст. Но именно это уаб – или там пост-уабова шкурка – и сделал.

И когда Джек Снид умолк, Саперстайн спросил:

- Мне вот интересно, придало ли им это какой-то ценности.
______

*перевод с латинского Ф. Петровского