Не в своей обложке

(Филипп К. Дик)

Вечно недовольный пожилой президент издательства «Обелиск» раздраженно сказал: «Я не желаю его видеть, мисс Хэнди. Издание уже в продаже; если в тексте обнаружилась ошибка, прямо сейчас мы не в состоянии это исправить».

«Но, мистер Мастерз», - продолжила мисс Хэнди, - «это крайне существенная ошибка, сэр. Если он прав. Мистер Брэндис заявляет, что целая глава…»
«Я читал его письмо и также говорил с ним по видофону. Я знаю, что он утверждает». Мастерз подошел к окну кабинета и мрачно уставился на пустынную, испещренную кратерами поверхность Марса. Этот вид он наблюдал не одно десятилетие. «Пять тысяч экземпляров напечатаны и переплетены», - думал он. «И половина из них в тисненной золотом обложке из кожи марсианского вуба. Самый изысканный и дорогой материал, который нам удалось найти. Мы уже потеряли деньги на этом издании, а теперь еще и это».
На его столе лежал экземпляр книги. «О природе вещей» Лукреция Кара в непревзойденном переводе Джона Драйдена. Барни Мастерз сердито пролистал хрустящие белые страницы. «Ну кто бы мог подумать, что хоть одна живая душа на Марсе знает это старье как свои пять пальцев?» - негодовал он. И господин, ожидающий в приемной, был лишь одним из восьмерых, кто позвонил или написал в «Обелиск» по поводу спорного отрывка.
Спорного? Да не о чем тут было и спорить; восемь местных знатоков латинской поэзии были правы. Все что требовалось – убедить их мирно отступиться, забыть о том, что они когда-либо вообще открывали издание «Обелиска» и задавались вопросом по поводу исковерканного отрывка. Нажав на кнопку интеркома, Мастерз бросил секретарю: «Ладно, пусть зайдет». Иначе тот мог бы никогда не уйти; так и терся бы у входа вечность. Эти книжные черви отличались беспредельным терпением. Дверь приоткрылась, и на пороге замаячил высокий седой господин в старомодных очках земной модели, с портфельчиком в руке. «Спасибо, мистер Мастерз», - произнес он, входя. «Позвольте объяснить вам, сэр, почему наша организация считает ошибку, подобную этой, жизненно важной». Он уселся напротив стола, энергично расстегнул молнию портфеля. «Мы, как ни крути, колониальная планета. Все наши ценности, нравы, реликвии и обычаи достались нам от землян. ЧОЗАФАК считает ваше издание этого произведения…»
«ЧОЗАФАК?», – перебил Мастерз. Он ни разу не слышал о них, но тем не менее внутренне простонал. Несомненно, очередная компашка сумасбродных добровольцев, считающих своим долгом неусыпно сканировать любую печатную продукцию, произрастала ли она на местной почве или прибывала с Земли.
«Часовые Общепланетарной Защитной Ассоциации против Фальсификации Артефактов и Книг», - пояснил Брэндис. «У меня с собой аутентичное, правильное земное издание «О природе вещей» – в переводе Драйдена, как и ваше, местное». Его акцент на слове «местное» заставил это слово звучать вязко и второсортно, будто бы, мелькнула у Мастерза мысль, деятельность издательства «Обелиск» на ниве книгопечатания была абсолютно сомнительной. «Давайте рассмотрим не аутентичные вставки. Убедительно прошу вас изучить прежде мой экземпляр с правильным текстом», - Брэндис положил на стол Мастерза потрепанный томик, вышедший из земной типографии, открыв его - «А затем экземпляр вашего собственного издания, тот же отрывок.». Рядом с маленьким синим томом он положил красивый фолиант в переплете из кожи вуба, выпущенный в свет издательством «Обелиск».
«Подождем моего редактора», - сказал Мастерз. Он надавил на кнопку интеркома и обратился к мисс Хэнди: «Попросите Джека Снида зайти ко мне, пожалуйста».
«Конечно, мистер Мастерз».
«Цитируя оригинальное издание», - продолжал Брэндис, - «мы получаем метрическое воспроизведение латыни, как-то… Кхм». Он смущенно прочистил горло и начал читать вслух.

«От боли и скорби отныне мы будем свободны
Лишенных телесности, чувства нас тоже покинут.
Земля погрузится в моря, опрокинется небо –
Мы будем носиться в пространстве безвольной пылинкой».

«Знаю я этот отрывок», - резко бросил Мастерз, чувствуя себя как на иголках; его поучали, словно дошкольника. «Этот катрен», - не унимался Брэндис, - «в вашем издании отсутствует, а его место занимает поддельный катрен, бог знает, какого происхождения. Позвольте мне». Взяв в руки роскошный переплет кожи вуба, он пролистал его, нашел нужное место и прочитал.

«От боли и скорби отныне мы будем свободны,
Чего ни понять, ни увидеть живущий не в силах.
В миг смерти откроется нам глубина заблуждений:
Наш срок на земле лишь предвестник извечного счастья».

Излучая в сторону Мастерза негодование, Брэндис с шумом захлопнул кожаный переплет. «Наиболее досадно то», - произнес он, - «что этот катрен проповедует идею, диаметрально противоположную смыслу всей книги. Откуда он взялся? Кто-то ведь должен был его написать. Драйден этого не делал, как, впрочем, и Лукреций». Он сверлил Мастерза взглядом, словно был уверен, что Мастерз лично к этому причастен.
Дверь кабинета открылась и вошел редактор издательства, Джек Снид. «Он прав», - смиренно обратился он своему нанимателю. «И это лишь одна переделка текста, коих числом примерно тридцать. Я проштудировал всю книгу с того момента, как начали приходить письма. А теперь приступил к изучению последних пунктов нашего осеннего каталога». Он добавил неодобрительно: «Я нашел искажения в некоторых из них тоже».
Мастерз заметил: «Ты последним вычитывал текст перед отправкой в набор. Эти ошибки присутствовали в нем тогда?»
«Абсолютно точно, нет», - ответил Снид. «Также я лично вычитывал гранки. И в них не было никаких изменений. Изменения не возникали до тех пор, пока последние переплетенные экземпляры не увидели свет – если это имеет хоть какое-то значение. Если быть более точным, те из них, которые переплетены в кожу вуба, тисненную золотом. Экземпляры в обычной картонной обложке в полном порядке».
Мастерз моргнул. «Но это одно и тоже издание. Они вместе прошли печатный пресс. На самом деле мы изначально не планировали эксклюзивное дорогостоящее оформление, это решилось в последнюю минуту, и отдел продаж предложил половину издания переплести в кожу вуба».
«Мне кажется», - изрек Джек Снид, - «нам предстоит провести тщательное расследование на предмет шкуры марсианского вуба».

Спустя час дряхлеющий Мастерз в сопровождении Джека Снида сидел напротив Лютера Саперштайна, торгового агента коже-заготовительной компании «Совершенство». У них издательство и приобрело шкуру вуба для переплета своих книг.

«Прежде всего», - сказал Мастерз энергичным профессиональным тоном, - «что представляет собой шкура вуба?»
«В основном», - ответил Саперштайн, - «в том значении, которое вы подразумеваете, это шкура марсианского вуба. Я знаю, это не многое вам объясняет, джентльмены, но по крайней мере это исходная точка, постулат, с которым мы все можем согласиться, откуда мы можем начать движение и прийти к убедительным результатам. Чтобы быть более полезным, позвольте мне рассказать вам о природе самого вуба. Его кожа так ценится, потому что, среди прочих причин, это редкий товар. Редкий, потому что вубы крайне редко умирают. Под этим я подразумеваю, что убить вуба практически невозможно – даже старого и больного. И даже если его убить, его шкура продолжает жить. Это качество обеспечивает ей уникальную ценность для оформления интерьера или, как в вашем случае, для переплета бессмертных литературных сокровищ для вечного пользования.

Мастерз вздохнул и тупо уставился в окно, в то время как Саперштайн продолжал бубнить. Под боком Мастерза его редактор делал краткие шифрованные записи с мрачным выражением юного энергичного лица.
«Товар, который мы вам поставили», - монотонно излагал Саперштайн, - «когда вы обратились к нам – и заметьте: вы сами обратились, а не мы вас разыскали – включал в себя наилучшие отборные шкуры из нашего огромного ассортимента. Эти живые шкуры обладают собственным уникальным блеском, ничего подобного вы не найдете ни на Земле, ни на Марсе. Будучи порванной или поцарапанной, шкура самовосстанавливается. Со временем она отращивает еще более пышный ворс, так что обложки ваших томов становятся все шикарнее, и, таким образом, ценнее. Через десять лет высококачественная шерсть переплетенных в шкуру вуба изданий…» Перебивая его, Снид уточнил: «Значит, шкура все еще живая. Интересно. А вуб, вы говорите, настолько ловок, что его поистине невозможно убить». Он бросил быстрый взгляд на Мастерза. «Каждое из тридцати с лишним изменений текста в наших книгах имеет отношение в бессмертию. Переработка Лукреция закономерна; оригинальный текст учит, что человек не вечен, что даже если он продолжает свое существование после смерти, это не имеет никакого значения, потому что он ничего не помнит о своей земной жизни. В этом месте появляется новый поддельный катрен и решительно утверждает, что земная жизнь – лишь преддверие загробной, что полностью противоречит всей философии Лукреция. Вы начинаете понимать, с чем мы столкнулись? Мировоззрение несносного вуба накладывается на философские принципы различных авторов. Вот в чем фокус. У меня все». Он умолк, продолжая свои заметки в тишине.
«Как может шкура», - вопросил Мастерз, - «даже вечно живущая, оказывать влияние на содержание книг? Текст уже напечатан, страницы разрезаны, фолианты проклеены и прошиты – это противоречит здравому смыслу. Даже если эта подлая шкура действительно живая, а я с трудом могу в это поверить». Он взглянул на Саперштайна. «Если она живая, за счет чего она живет?»
«Мельчайшие частицы пищи, взвешенные в атмосфере», - вежливо ответил Саперштайн.
Поднимаясь на ноги, Мастерз сказал: «Пойдем. Это за гранью добра и зла».
«Она вдыхает частицы», - добавил Саперштайн, - «сквозь поры в коже». Его тон был полон достоинства и укоризны.
Изучая свои записи и не торопясь вскакивать вслед за своим нанимателем, Джек Снид задумчиво произнес: «Некоторые из исправленных текстов потрясающе интересны. Они варьируются от полного изменения оригинала – и авторской идеи – как в случае с Лукрецием, до очень тонких, почти невидимых поправок – если это верное слово – в текстах, более соответствующих доктрине вечной жизни. Мне непонятно вот что. Столкнулись ли мы лишь со взглядами конкретного индивида, или вуб действительно знает, о чем говорит? Поэма Лукреция например; это великое, прекрасное и очень интересное поэтическое произведение. Но его философия, может быть, она и не верна. Я не знаю. Это не моя работа. Я не пишу книги, я их только редактирую. Последнее, что будет делать хороший редактор – это высказывать свое мнение в тексте автора. Но это именно то, что делает вуб, или каким-то образом шкура вуба после его смерти». Высказавшись, он замолчал.
Саперштайн пробормотал: «Интересно узнать, написал ли он хоть что-нибудь стоящее».