Далеко не молодой и крайне раздражительный президент издательства "Обелиск букс" сердито ответил:
- Не о чем мне с ним разговаривать, мисс Хэнди! Текст уже в печати, ошибка там, не ошибка – всё, поезд ушел, ничего не поделаешь!
- Но это очень серьезно, мистер Мастерс, - настаивала мисс Хэнди. – А если он действительно прав? Мистер Брэндис утверждает, что вся глава…
- Я прекрасно знаю, что он утверждает. То же самое он утверждал и в письмах, и по видеофону…
Мастерс с тоской взглянул на унылый пейзаж за окном – изрытую кратерами, ничем не примечательную поверхность Марса, которую он наблюдал уже не первый десяток лет. Мысли его становились всё мрачнее. Пять тысяч экземпляров уже готовы, половина из них в позолоченных переплётах из вабовой кожи – самого изысканного и дорогого материала, который только можно найти. Столько денег вбухали в этот тираж, и тут – на тебе!
Экземпляр книги лежал у него на столе – "О природе вещей" Лукреция в блистательном переводе Джона Драйдена. Барни Мастерс раздраженно пробежал пальцами по белым хрустящим страницам. И кто бы мог подумать, что на Марсе отыщется такой грамотный и такой назойливый специалист по древним текстам. И кроме него, еще около десятка умников не поленились позвонить или написать в "Обелиск", обращая внимание редакции на спорный отрывок. Хотя, о чем тут было спорить? Эти доморощенные знатоки латыни, разумеется, были правы. Оставалось только как-то убедить их забыть об этом досадном недоразумении, стереть из их памяти любые упоминания об "Обелиске" и подпорченном издании Лукреция. Удерживая кнопку интеркома, Мастерс сказал секретарю:
- Ладно, пропустите его.
Иначе от него избавишься, не успеешь оглянуться, как он поселится у тебя в приемной. Эти книжные черви все такие – терпения у них хоть отбавляй.
В дверях появился высокий седеющий господин в старомодных очках земного стиля, с портфелем в руках.
- Спасибо, мистер Мастерс, - проговорил он, присаживаясь напротив стола. – Позвольте объяснить, почему моя организация считает недопустимыми подобные ошибки. – Он торопливо расстегнул портфель. – Мы всё-таки колониальная планета. Все наши обычаи, нравы и культурные ценности родом с Земли. ОКВИФИЦ считает, что публикация книги в таком варианте…
- ОКВИФИЦ? – перебил его Мастерс. Еще не услышав ответа, он мысленно застонал. Видимо, очередная бдительная контора с труднопроизносимым названием, контролирующая всё, что выходит в печать, не важно где – на Земле или на Марсе.
- Общественная Комиссия по Выявлению Искажений и Фальсификации Исторических Ценностей, - пояснил Брэндис. – У меня тут с собой правильное издание "Природы вещей" в переводе Драйдена, а также экземпляр вашего местного издания. – Он произнес "местного" с неким пренебрежением, словно "Обелиск" не книги печатал, а занимался какими-то грязными делишками. – Я хотел бы обсудить постороннюю вставку. Вот, изучите сперва мой экземпляр, - он выложил на стол потрепанную книжицу земного издания, – в котором всё правильно. А потом сравните этот же отрывок с вашим собственным изданием. – Рядом со старенькой синей книжкой на столе появился роскошный фолиант в переплете из вабовой кожи, выпущенный "Обелиск Букс".
- Позвольте, я приглашу сюда нашего редактора, - сказал Мастерс. Нажав кнопку интеркома, он обратился к мисс Хэнди. – Пожалуйста, попросите Джона Снида зайти ко мне.
- Хорошо, мистер Мастерс.
- Чтобы подтвердить правильность первоначального издания, - продолжил Брэндис, - мы запросили дословный перевод с латинского, который готовы предоставить. Так вот… - Он откашлялся и начал читать вслух:

Все чувства уйдут – не будет ни горя, ни боли;
Не станет и нас – ни мыслей наших, ни воли.
И если земные просторы поглотит морская пучина –
Мы не заметим, не вспомнив своей же кончины.

- Я знаю этот отрывок, - резко отозвался Мастерс, чувствуя досаду; этот человек поучал его, словно несмышленого ребенка.
- Это четверостишие, - продолжал Брэндис, - отсутствует в вашем издании, а вместо него появляется другое, Бог знает, откуда взявшееся. Вот, послушайте. – Он открыл книгу в шикарном переплете из вабовой кожи, пролистал несколько страниц, отыскивая нужное место, затем зачитал:

Все чувства уйдут – не будет ни горя, ни боли;
Земным существам никогда не познать этой доли.
Смерть – не конец, а ступень для грядущего шага;
Удел наш мирской – лишь предвестник вечного блага.

Пристально посмотрев на Мастерса, Брэндис захлопнул вабовое издание:
- Что более всего досадно – данный отрывок полностью противоречит всему содержанию книги. И откуда он только взялся? Кто-то ведь сочинил его! Драйден этого точно не писал, Лукреций тоже. – Он внимательно взглянул на Мастерса, будто подозревал, уж не сам ли Мастерс всё это устроил.
Дверь кабинета открылась, и редактор Джек Снид зашел в кабинет.
- Он прав, - безропотно признался Снид, - и это только одно изменение из тридцати или около того. Когда начали приходить письма с жалобами, я перепроверил всё, что мы успели выпустить, и к настоящему времени уже добрался до последних изданий. К сожалению, в них тоже не обошлось без ошибок.
- Вы – последний, кто правил текст перед тем, как отправить в набор, - сказал Мастерс. – Вы не заметили ошибок?
- Их там не было, могу поручиться, - заверил его Снид. – Более того, я лично проверял уже набранный текст, и не нашел ни единого изменения. Не знаю, как такое возможно, но исправления появляются только после того, как завершается производство последних экземпляров. И, как ни странно, только в книгах, переплетенных вабовой кожей. Книжки в обычных переплетах в полном порядке.
Мастерс моргнул.
- Но это же одно издание – их печатали одновременно. Честно говоря, мы даже не планировали на этот раз выпускать эксклюзив, и чуть ли не в последнюю минуту отдел продаж настоял на том, чтобы половина тиража вышла в переплетах из вабовой кожи.
- Полагаю, нам придется провести небольшое исследование, - предложил Джек Снид, - и выяснить, что же это за материал такой - марсианская вабовая кожа.
Час спустя измотанный Мастерс в сопровождении редактора Джека Снида оказался лицом к лицу с Лютером Саперштейном – торговым агентом "Флоулесс Инкорпорейтед", компании, которая поставляла "Обелиску" вабовую кожу для книжных переплетов.
- Во-первых, - деловито начал разговор Мастерс, - что из себя представляет вабовая кожа?
- Ну, если отвечать на вопрос по сути, то это кожа марсианского ваба, - начал объяснять Саперштейн. – Понимаю, это не так уж много вам говорит, джентльмены, но это отправная точка, так сказать, основа, и на базе которой мы сможем получить полную картину. Для начала позвольте ознакомить вас с природой самих марсианских вабов. Их кожа ценится так высоко потому, что она необычайно редка. А редка она, в свою очередь, потому, что марсианские вабы очень редко умирают. Я хочу сказать, что ваба практически невозможно убить, даже больного или старого. Но если это всё же удается, то шкура его остается живой. Именно это качество делает вабовую кожу столь ценным декоративным материалом, идеально подходящим для обивки мебели или, как в вашем случае, для переплета ценных книг, предназначенных для долгого хранения и частого использования.
Мастерс, бездумно смотрящий в окно, устало вздохнул. Речь Саперштейна начинала его утомлять. Джек Снид сидел рядом, с невозмутимым видом записывая что-то отрывистым неразборчивым почерком.
- Эта кожа безупречна, - продолжал Саперштейн, - и с того момента, как вы к нам обратились, кстати, прошу заметить, вы сами пришли – мы не навязывались, мы поставляем вам лучший материал из нашего огромного ассортимента. Эти живые кожи уникальны, они блестят и лоснятся от природы, ни на Земле, ни на Марсе не найти ничего подобного. Им не страшны ни царапины, ни разрывы – любое повреждение восстановится само собой. Ворс продолжает расти, и с годами становится длиннее и гуще, а обложки ваших книг выглядят всё богаче и роскошнее и, как следствие, весьма пользуются спросом. Через десять лет высочайшее качество книг в вабовых переплетах…
Снид перебил его:
- Так значит, кожа всё еще живая. Любопытно. И ваб, как вы сказали, настолько живуч, что убить его почти невозможно. – Он бросил короткий взгляд на Мастерса. – В каждой из более чем тридцати поправок, сделанных в текстах наших книг, речь идет о бессмертии. Исправление Лукреция типично в этом отношении: оригинальный текст утверждает, что человек временное создание, и даже если он переживет свою смерть, это не будет иметь значения, потому что у него не останется воспоминаний о его земном существовании. Взамен этого отрывка появляется новый, заявляющий о будущей жизни, основанной на жизни земной, как мы и говорили – полное разногласие со всей философией Лукреция. Вы понимаете, что происходит? Чертовы вабы навязывают свою философию, подправляя труды различных авторов. В этом всё дело.
Снид замолчал и вернулся к своим записям.
- Как может какая-то кожа, - возмутился Мастерс, - живая она или нет, оказывать влияние на содержание книги? Текст уже напечатан – страницы обрезаны, склеены и сшиты. Это же против здравого смысла. Даже если эти переплеты, если эта распроклятая кожа и вправду живая, во что мне, честно говоря, не очень-то верится. – Он с сомнением взглянул на Саперштейна. - Каким образом ей удается поддерживать жизнь?
- С помощью мельчайших частиц пищи, задерживающихся в атмосфере, - любезно пояснил Саперштейн.
- Бессмыслица какая-то, - проворчал Мастерс, поднимаясь на ноги. – Нам пора.
- Кожа поглощает частицы через специальные поры, - вызывающе добавил Саперштейн, по всей видимости, обиженный подобным недоверием.
Джек Снид, оставшийся сидеть, погруженный в изучение своих заметок, продолжил свои размышления:
- Некоторые вставки просто восхитительны. Они варьируются от полного изменения оригинального отрывка – и авторского мнения, как в случае с Лукрецием, до легких, почти незаметных корректировок в пользу теории вечной жизни. Но вот что действительно интересно: мы столкнулись с частным мнением одной из форм жизни, или же вабы точно знают, о чем говорят? Взять, к примеру, поэму Лукреция – она великолепна, красиво звучит и весьма интересна – как поэзия. Но как философия, возможно, ошибочна. Я не знаю. Моя работа – править книги, а не писать их. Для хорошего редактора последнее дело – толковать на свой лад авторские тексты. Но именно этим и занимаются вабы или, уж не знаю, каким образом, оставленная ими кожа. – Тут он замолчал, а Саперштейн задумчиво произнес:
- И правда, интересно… а не удастся ли заложить это в стоимость?