Президент издательства «Обелиск Букс», импульсивный мужчина преклонных лет, с раздражением произнес, обращаясь к секретарше:

– Я не желаю его видеть, мисс Хэнди. Книга ушла в печать, если в тексте ошибка, мы уже ничего не можем с этим поделать.

– Но, мистер Мастерс, – возразила мисс Хэнди, – это довольно серьёзная ошибка. Если он прав, конечно. Мистер Брэндис утверждает, что вся глава…

– Я читал его письмо и разговаривал с ним по видеофону. Я в курсе, что именно он утверждает, – Мастерс подошел к окну офиса и угрюмо уставился на привычный пейзаж: безжизненную, изъеденную кратерами поверхность Марса. Пять тысяч экземпляров отпечатаны и переплетены, задумался он. Из них половина – в тисненом золотом переплете из меха марсианского уаба. Самого изысканного и дорогого материала, который только можно здесь найти. Это издание и без того для нас убыточно, а тут ещё такая неприятность.

На его столе лежал экземпляр книги. Лукреций, «О природе вещей», в легендарном переводе великого Джона Драйдена. Барни Мастерс раздраженно полистал книгу: белые хрупкие страницы покорно шелестели под его пальцами. Кто бы мог подумать, что на Марсе найдется хоть один человек, который так хорошо знает этот древний текст, размышлял он. А ведь мужчина, ожидающий в соседнем кабинете, лишь один из восьми, написавших или позвонивших в издательство «Обелиск Букс» по поводу спорного отрывка.

Спорного… Какие уж тут споры? Без сомнения, все восемь местных ученых-латинистов правы. Проблема лишь в том, как заставить их откланяться без лишнего шума и вообще забыть о том, что они когда-то читали эту изданную «Обелиском» книгу и видели в ней злосчастный отрывок.

Мастерс нажал на кнопку интеркома на столе и сказал секретарю:

– Ладно, пусть войдет.

Иначе этот человек никогда не уйдет – он из тех, кто добивается своего, во что бы то ни стало. Эти ученые все такие. Похоже, у них безграничное терпение.

Дверь открылась, и за ней появился высокий седой мужчина. На нем были старомодные очки, такие когда-то носили на Земле, в руках он держал портфель.

– Спасибо, мистер Мастерс, – поблагодарил он, входя. – Позвольте мне объяснить Вам, почему наша организация придает такое значение подобной ошибке. Он расположился за столом и поспешно расстегнул портфель.

– В конце концов, наша планета всего лишь колония. Все наши ценности, традиции, артефакты культуры и обычаи пришли с Земли. ВОДОФАК считает, что ваше издание данной книги…

– ВОДОФАК? – перебил Мастерс. Он впервые слышал это название, но, тем не менее, оно вызвало у него тяжкий вздох. Наверняка, одна из множества кучек параноиков, которые дотошно штудируют любое печатное издание, какое попадется под руку, неважно издано оно на Марсе или привезено с Земли.

– Ведомство охраны достояния от фальсификаций артефактов культуры, – объяснил Брэндис. – Я захватил с собой подлинное издание книги, выпущенное на Земле, в переводе Драйдена, так же как и ваше местное издание.

Он сделал ударение на слове «местное», из-за чего книга стала казаться незначительной и второсортной, как будто, хмуро отметил про себя Мастерс, «Обелиск Букс» само по себе было весьма сомнительным издательством.

– Давайте перейдем к посторонним вставкам. Я настоятельно рекомендую Вам ознакомиться сначала с моим экземпляром, – он положил на стол Мастерса открытую старую книгу в потрепанном переплете, изданную когда-то на Земле. – Здесь отрывок напечатан правильно. А это, сэр, экземпляр, изданный Вами, тот же отрывок, – рядом с маленьким старинным томиком синего цвета он положил роскошное издание в переплете из меха уаба, выпущенное «Обелиском».

– Позвольте, я приглашу редактора, – прервал его Мастерс. Он нажал на кнопку интеркома и обратился к мисс Хэнди:

– Пригласите, пожалуйста, Джека Снида.

– Да, мистер Мастерс.

– Рассмотрим цитату из оригинального издания, – продолжил Брэндис. – Мы видим образец перевода с латыни следующего содержания. Кхм, – он смущенно прочистил горло и прочел вслух:

– С нами не сможет ничто приключиться по нашей кончине,

И никаких ощущений у нас не пробудится больше,

Даже коль море с землёй и с морями смешается небо.

– Я знаю этот отрывок, – резко перебил его Мастерс, чувствуя себя задетым: его отчитывали, как школьника.

– Этих строк нет в Вашем издании, – заметил Брэндис. – Вместо них, Бог знает откуда, появилось вот это. Позвольте, я прочту, – он взял роскошный экземпляр в переплете из меха уаба, нашел нужный отрывок и зачитал:

– Горе и боль навсегда нас оставят по нашей кончине,

Смерть, словно море, раскроет пред нами глубины познанья:

Жизнь на земле лишь посланник, ведущий нас в вечную негу.

Пристально посмотрев на Мастерса, Брэндис громко захлопнул книгу в дорогом меховом переплёте.

– Но хуже всего то, – продолжил Брэндис, – что суть этого отрывка совершенно противоположна общему смыслу книги. Откуда он взялся? Кто-то же должен был его написать? И это был не Драйден и не Лукреций.

Он уставился на Мастерса так, как будто был уверен, что тот лично был автором этих строк.

Дверь кабинета открылась, и вошел Джек Снид, редактор издательства.

– Он прав, – развел руками редактор, глядя на Мастерса. – И это лишь одно из тридцати изменений в тексте или около того. Я изучил книгу вдоль и поперек, как только она вышла из-под пресса. А сейчас я приступил к другим изданиям, выпущенным нами этой осенью, – добавил он и раздосадовано крякнул. – И в нескольких из них я тоже обнаружил изменения.

– Вы делали последнюю редакторскую вычитку экземпляра перед его отправкой в набор. Вы видели эти ошибки? – спросил Мастерс.

– Их там не было, – ответил Снид. – И я лично просматривал корректуры, в них тоже не было никаких ошибок. Я не понимаю, как это возможно, но изменения появились только в конечном переплетённом варианте. А если быть более точным – только в экземплярах с золотым тиснением и в переплете из меха уаба. С обычными книгами в картонном переплете все в порядке.

Мастерс устало закрыл глаза и растерянно произнес:

– Но ведь издание одно и то же. Они вышли из-под одного пресса. Да, фактически, мы и не планировали изначально выпускать эксклюзивные экземпляры в дорогом переплёте. Эта идея возникла буквально в последнюю минуту, мы всё обсудили, и коммерческий отдел внес предложение выпустить половину экземпляров в переплете из меха уаба.

– Я считаю, – заключил Джек Снид, – что нам нужно тщательно изучить феномен меха марсианского уаба.

Спустя час сильно постаревший, разбитый Мастерс вместе с редактором Джеком Снидом сидели напротив Лютера Саперстайна, торгового агента компании «Флолесс Инкорпорейтед», крупнейшего поставщика шкур. Именно у них издательство «Обелиск Букс» приобретало мех уаба для переплёта эксклюзивных изданий.

– Прежде всего, – начал Мастерс уверенным тоном профессионала, – что представляет собой мех уаба?

– Собственно говоря, – ответил Саперстайн, – если прямо отвечать на поставленный вами вопрос, это шкура марсианского животного – уаба. Я понимаю, это, безусловно, не объяснение, господа, но, по крайней мере, давайте в наших дальнейших рассуждениях отталкиваться именно от этого. Чтобы нам лучше во всем разобраться, позвольте мне немного рассказать вам об особенностях самого уаба. Его мех ценится, потому что, помимо прочих преимуществ, он ещё и очень редкий. Причина в том, что смерть несвойственна для уаба. Я имею в виду, что убить уаба практически невозможно, даже если он стар или болен. И даже когда животное убито, его шкура не умирает. Именно в этом и заключается её уникальность и ценность, что делает её незаменимой для украшения интерьера, или, как в вашем случае, для переплета очень ценных книг, которые будут передаваться из поколения в поколение.

Слушая гнусавый голос Саперстайна, Мастерс вздыхал и уныло поглядывал в окно. Сидевший рядом с ним редактор делал для себя краткие пометки, при этом с его молодого, полного жизненной силы лица не сходило угрюмое выражение.

– Когда вы к нам обратились, – продолжал Саперстайн, – я подчеркиваю: вы сами к нам обратились, мы не искали вас; так вот, когда вы обратились к нам, мы поставили вам отборные, прекрасные шкуры, лучшие из всего нашего широчайшего ассортимента. Мех этих живых шкур блестит и переливается, словно подсвеченный внутренним особым сиянием; ничего подобного вы не найдете ни на Марсе, ни на Земле. Если шкуру порвать или надрезать, она восстанавливается сама. С течением времени мех разрастается и становится гуще, так что обложки ваших книг с годами будут выглядеть всё роскошнее, а спрос на них будет расти. Лет через десять великолепное качество обложек ваших книг…

– Значит, шкура продолжает жить, – перебил его Снид. – Интересно. А уаб, судя по вашим словам, слишком ловок, чтобы его можно было убить.

Он бросил быстрый взгляд на Мастерса.

– Все тридцать странных изменений, закравшихся в тексты наших книг, касаются бессмертия. Яркий тому пример – текст Лукреция. В оригинале речь идет о том, что человек бренен, что даже если после смерти есть жизнь, это не имеет никакого значения, так как мы всё равно забудем о нашем существовании здесь. Вместо этого появился новый посторонний отрывок, который безапелляционно заявляет о том, что жизнь после смерти не только существует, но и является продолжением нашей земной жизни, что, естественно, идет вразрез со всей философией Лукреция. Вы понимаете, что это значит? Уабы перекрывают точки зрения разных авторов своей философией. Вот, где собака зарыта.

Он замолчал и вернулся к своим заметкам.

– Да как может шкура, – разразился Мастерс, – пусть даже вечно живущая, изменить содержание книги? Текст уже отпечатан, страницы обрезаны, листы склеены и сшиты. Это за гранью разумного! Пусть даже переплет из этой проклятой шкуры действительно живой, чему я лично не могу поверить, – он уставился на Саперстайна. – Если он живой, за счет чего он живет?

– Взвесь из мельчайших частиц пищи в атмосфере, – любезно ответствовал Саперстайн.

– Идем, это просто смешно, – фыркнул Мастерс, поднимаясь.

– Она вдыхает эти частицы через поры, – настаивал Саперстайн. В его вежливом тоне прозвучал упрек.

Не двинувшись с места, Джек Снид, глядя в свои заметки, задумчиво протянул:

– Некоторые измененные тексты просто завораживают. Иногда они кардинально отличаются от исходного текста и даже от основной мысли автора, как в случае с Лукрецием, а иногда, когда оригинал не противоречит доктрине вечной жизни, это лишь неуловимые, почти невидимые правки, если так можно выразиться. Но главный вопрос вот в чем. Что уаб хочет до нас донести: философскую точку зрения одной из форм жизни или знание, которое истинно для всех? Возьмем, к примеру, Лукреция. С точки зрения поэзии, его произведение прекрасно: это великая поэма, исполненная глубокого смысла. А с точки зрения философии? Может быть оно неверно? Я не знаю. Я занимаюсь тем, что редактирую книги, а не пишу их. Хороший редактор никогда не будет вставлять собственные измышления в текст автора. Но уаб или, каким-то образом, его бессмертная шкура делает именно это, – закончил он и замолчал.

– Интересно было бы узнать, есть ли в этих вставках на самом деле какой-то смысл,– нарушил паузу Саперстайн.