Не судите книгу по обложке?

(Филипп К. Дик)

Пожилой президент издательства «Обелиск», находясь в дурном расположении духа, раздраженно заявил:

— Я не желаю его видеть, Хенди. Тираж уже пошел в печать, и если в тексте ошибка, все равно мы уже ничего не сможем сделать.

— Но, мистер Мастерз, — возразила Хенди, — это такая важная ошибка, сэр. Если он прав. Мистер Брендис утверждает, что вся глава…

— Я читал его письмо; я с ним и по видеофону говорил. Я знаю, что он утверждает. — Мастерз подошел к окну своего кабинета и угрюмо уставился на иссохший, изрытый кратерами марсианский пейзаж, который ему приходилось созерцать так много десятилетий. «Отпечатали и переплели пять тысяч экземпляров», — думал он. — «И половина тиража переплетена в шкуру вубов, с золотым тиснением. Самый элегантный, самый дорогой материал, который мы смогли здесь отыскать. Мы и без того уже выпускали книгу себе в убыток, а теперь еще и это».

На его столе лежал том Лукреция, «О природе вещей», в великолепном, изысканном переводе Джона Драйдена. Барни Мастерз в ожесточении листал хрустящие белые страницы. Кто бы мог подумать, что на Марсе найдется человек, настолько хорошо знающий этот древний текст? ─ думал он. А ведь тот человек, который ожидал в соседнем кабинете, был лишь одним из восьми обратившихся в издательство «Обелиск» по поводу спорного фрагмента.

Спорного? Никто не вел споров по этому поводу; правда была на стороне восьми местных латинистов. Нужно было просто сделать так, чтобы они тихо ушли и забыли, что вообще когда-то читали издание, выпущенное «Обелиском» и обнаружили в нем тот искаженный фрагмент, из-за которого все началось.

Нажав кнопку переговорного устройства у себя на столе, Мастерз сказал администратору:

— Хорошо, присылайте его ко мне. — Иначе этот человек никогда не уйдет, такие, как он, готовы сколько угодно дожидаться снаружи. Ученые обычно такими и бывают; кажется, что их терпение неисчерпаемо.

Дверь открылась, и показался высокий седой мужчина, в старомодных очках, в терранском стиле, и с чемоданом в руке.

— Благодарю вас, господин Мастерз, — сказал он, заходя в кабинет. — Позвольте пояснить, сэр, почему моя организация считает такую ошибку, как эта, настолько важным делом. — Он сел возле стола и быстрым движением расстегнул молнию на своем портфеле. — Мы, в конце концов, живем на планете-колонии. Все наши ценности, нравы, артефакты и обычаи пришли к нам с Терры. ХПИИФАЦ полагает, что публикация этой книги вашим издательством...

— «ХПИИФАЦ»? — перебил его Мастерз. Он впервые слышал это слово, но все равно тяжело вздохнул. Это явно одно из тех учреждений, созданных бдительными чудаками, которые проверяют всякий печатный текст, как изданный здесь, на Марсе, так и привезенный с Терры.

— Хранители Против Искажения и Фальсификации Артефактов в Целом, — пояснил Брендис. — У меня с собой имеется подлинное, правильное терранское издание «О природе вещей», также в переводе Драйдена, как и ваше местное издание. — Он выделил слово «местное» так, что можно было уловить подтекст: отвратительное и второсортное; «…как будто», — подумал Мастерз, — оскорбительно уже само то, что издательство «Обелиск» вообще печатает книги. — Теперь рассмотрим неаутентичные интерполяции. Прошу вас сначала рассмотреть мой экземпляр… — он открыл старую, потрепанную книгу терранского издания и положил на стол Мастерза, — … в которой отрывок представлен без искажений. А это, сэр, копия вашего издания; тот же самый отрывок. — Он положил рядом со стареньким синим томиком один из роскошных экземпляров в обложке из вубовой шкуры, издания «Обелиск».

— Сейчас позову литературного редактора, — сказал Мастерз. Он нажал кнопку внутренней связи и сказал Хэнди, — Скажите Джеку Снеду, чтобы он ко мне зашел.

— Да, господин Мастерз.

— Процитируем подлинное издание, — начал Брендис, — где латинские стихи переведены следующим образом. Кхе-кхе. — Он откашлялся так, как делают это уверенные в себе люди, и начал читать вслух.

Освободимся мы от боли и от горя
Ни чувств, ни мыслей – нечего терять…
Когда земля в пучине канет, в небе – море,
Недвижны мы. Нас можно лишь швырять.

— Я знаю этот отрывок, — резко отреагировал Мастерз, чувствуя себя уязвленным; посетитель будто давал ему урок, как ребенку.

— Это четверостишие, — продолжал Брендис, — в вашем издании отсутствует, а на его месте мы видим следующее четверостишие, появившееся непонятно по какому праву, бог знает откуда. Позвольте. — Он взял роскошный том, выпущенный «Обелиском», пролистал страницы, нашел нужное место и прочел:

Освободимся мы от боли и от горя
Земному человеку не подвластно
Как после смерти, через твердь и море
Мы мысль несем о непрерывном счастье…

В упор глядя на Мастерза, Брендис громко захлопнул том в обложке из вубовой шкуры.

— И самое досадное то, — сказал Брендис, — что идея, провозглашаемая в этом четверостишии, диаметрально противоположна содержанию книги в целом. Откуда оно взялось? Кто-то же его написал; но это был не Драйден и не Лукреций. — Он сверлил Мастерза глазами, как будто именно его подозревал в этом.

Дверь кабинета открылась, и вошел литературный редактор издательства, Джек Снед.

— Он прав, — покорным тоном сказал он своему начальнику. — И это только одно из переделанных мест, а всего их около тридцати; я пытаюсь с этим разобраться с тех пор, как стали приходить письма. А теперь взялся еще и за другие издания, которые мы выпустили этой осенью. — Со вздохом, он пробормотал, — И в нескольких из них я тоже обнаружил переделки текста.

Мастерз обратился к нему.

— Вы последним вычитывали текст перед тем, как отправить его в набор. Присутствовали ли в тексте ошибки на тот момент?

— Нет, конечно же, — ответил Снед. — Я лично читал гранки; и в них этих переделок тоже не было. Изменения появились только в готовых экземплярах книги, пусть это и кажется бессмысленным. Точнее говоря, в экземплярах, переплетенных в вубовую шкуру с золотым тиснением. Экземпляры в обычных картонных обложках в полном порядке.

Мастерз на секунду зажмурился.

— Но ведь это одно и то же издание. Эти книги вместе вышли из печатного пресса. Мы, собственно, сначала не планировали, что часть тиража выйдет в эксклюзивном, более дорогом оформлении; только в последний момент обсудили этот вопрос, и коммерческий отдел предложил половину тиража сделать в обложке из вубовой шкуры.

— Думаю, — сказал Джек Снед, — нам следует тщательнейшим образом рассмотреть вопрос о шкуре марсианских вубов.

Через час измотанный Мастерз, тяжело ступая, вместе с литературным редактором Джеком Снедом вошел к Лютеру Саперштейну, представителю фирмы «Флолесс Инкорпорейтед», которая и поставила издательству «Обелиск» вубовые шкуры, которые пошли на обложки книг.

— Прежде всего, — уверенным, деловым тоном начал Мастерз, — что такое вубовая шкура?

— В принципе, — ответил Саперштейн, — в том смысле, в котором вы интересуетесь, можно сказать, что это мех марсианских вубов. Понимаю, господа, что это вам почти ничего не говорит, но хотя бы дает нам отправную точку, постулат, с которым все мы можем согласиться и на основе которого можем построить некое более солидное объяснение. Мне кажется, что полезно будет дать вам некоторые пояснения по поводу природы самого вуба. Шкура ценится, помимо прочего, за ее редкость. А причина ее редкости в том, что вубы почти никогда не умирают. Я хочу сказать, убить вуба практически невозможно… даже больного или старого вуба. И даже тогда, когда вуб убит, шкура его продолжает жить. Эта особенность придает вубовой коже уникальные достоинства в качестве материала для оформления интерьера, или, как в вашем случае, для переплета ценных книг, предназначенных для долгой службы.

Мастерз вздохнул и тоскливо уставился в окно, а Саперштейн все тараторил. Сидевший рядом литературный редактор что-то записывал, кратко и неразборчиво, и энергичное молодое лицо его было мрачно.

— Товар, — разъяснял Саперштейн, — который мы поставили, когда вы обратились к нам… и помните: это вы к нам обратились, а не мы вас нашли, — представлял собой отборнейшие шкуры, лучшие из всего нашего огромного запаса. Эти живые шкуры обладают неповторимым природным глянцем; ни на Марсе, ни на Терре нет ничего подобного. Если шкуру порвали или поцарапали, она сама восстанавливает прежнее состояние. Проходят месяцы, и мех становится все более пышным, так что переплет ваших книг выглядит все шикарнее, и они приобретают большую ценность. А через десять лет густота меха на изданиях, переплетенных в вубовую шкуру…

Снед перебил его:

— То есть, шкура до сих пор остается живой. Любопытно. А вуб, как вы говорите, настолько ловок, что убить его практически невозможно. — Он мельком взглянул на Мастерза. — Все тридцать с лишним изменений, которые обнаружены в текстах, касаются бессмертия. Переделки Лукреция могут служить типичным примером; подлинный текст учит читателя о том, что существование человека временно, и что даже если он и продолжит существование после смерти, это все равно не имеет значения, поскольку человек ничего не будет помнить о своем земном существовании. Вместо этого появился поддельный пассаж, в котором напрямую говорится, что эта жизнь предвещает нам жизнь грядущую, что совершенно противоречит всей философии Лукреция. То есть вы понимаете, с чем мы имеем дело? Философия проклятых вубов наложилась на идеи различных авторов. Вот и все; больше и сказать нечего. — Он резко замолчал и продолжил писать свои каракули.

— Как может шкура, — спросил Мастерз, — пусть даже и вечно живая шкура, оказывать какое бы то ни было влияние на содержание книги? Текст уже напечатан, страницы разрезаны, брошюры склеены и прошиты… никаких разумных объяснений этому не может быть. Даже если обложка, проклятая эта шкура, действительно живая, во что я едва ли могу поверить. — Он уставился на Саперштейна. — Допустим, она живая; чем же она питается?

— Крошечными частицами съедобных продуктов, присутствующими в атмосфере, — вежливо ответил Саперштейн.

Мастерз поднялся и сказал:

— Пойдемте. Это возмутительно.

— Она вдыхает частицы, — сказал Саперштейн, — через поры. — Говорил он степенно, даже с укором.

Джек Снед, который, в отличие от начальника, еще сидел, задумчиво проговорил, глядя в свои заметки:

— Переделанный текст местами весьма любопытен. Иногда фрагменты полностью изменены, так что их смысл оказывается противоположен тому, что писал автор, как в случае Лукреция; а в других случаях подмена очень тонкая, представляющая собой почти незаметную редакторскую правку, — не знаю, насколько уместно здесь это выражение, — направленную на то, чтобы привести текст в соответствие с докриной о вечной жизни. А вопрос по сути состоит вот в чем. Имеем ли мы дело с мнением одной отдельно взятой формы жизни, или же вубы действительно знают истину? Возьмем, к примеру, поэму Лукреция; это великое творение, прекрасное, очень интересное — как поэтическое произведение. Но с точки зрения философской мысли оно может быть и ошибочным. Я не знаю. Я не занимаюсь философией; я просто редактирую книги. Я их не пишу. Хороший литературный редактор не вносит в тексты предвзятых мнений. Но как раз этим занимаются вубы, или, как бы то ни было, то, что от них осталось, — вубовая шкура. — Сказав это, он замолчал.

Саперштейн произнес:

— Мне интересно было бы знать, внесла ли шкура в тексты что-нибудь стоящее.