Not by its Cover

(Philip K. Dick)


Президент издательства «Обелиск Букс» был, как и многие люди в возрасте, довольно несдержанным, а потому сказал раздражённо:


— Я не желаю его видеть, мисс Хэнди. Материал уже напечатан. Даже если в тексте есть ошибка, мы ничего не можем сделать.


— Но мистер Мастерс, — возразила та, к которой он обращался, — это очень важно, сэр. В случае, если мистер Брэндис прав, как он заявляет, целая глава…


— Я читал его письмо, более того, говорил с ним по видеотелефону. Я знаю, о чём он заявляет.


Мастерс подошёл к окну своего кабинета, угрюмо посмотрел на сухую, испещрённую кратерами поверхность Марса, которую наблюдал столько десятилетий. «Напечатано и переплетено пять тысяч копий, — подумал он. – Половина из них — в шкуру марсианского уаба, декорированную золотом. Самый изысканный и дорогой материал, какой только можно было найти. Мы терпели убытки ещё на стадии публикации, а теперь вот это».


На его столе лежал экземпляр книги «De Rerum Natura» Лукреция в возвышенном благородном переводе Джона Драйдена. Барни Мастерс рассерженно перелистал хрустящие белые страницы. Он размышлял: «Кто бы мог подумать, что на Марсе есть читатели, досконально знающие такой древний текст?» Тем не менее, человек, ожидавший в приёмной, был одним из восьми написавших или позвонивших в «Обелиск Букс» по поводу спорного отрывка.


Спорного? Спора-то и не было: восемь знатоков латыни оказались правы. Задача состояла в том, чтобы заставить их тихо откланяться, забыв, что они когда-либо прочли издание «Обелиска» и нашли злополучный фрагмент.


Коснувшись кнопки интеркома, Мастерс сказал секретарю: «Хорошо, впустите».


Иначе этот человек не уйдёт никогда. Припаркуется снаружи. С филологами всегда так: их терпение кажется безграничным.


Дверь открылась, в проёме показался высокий седовласый мужчина в старомодных очках земного фасона и с портфелем в руке.


— Спасибо, мистер Мастерс, — сказал он, входя. – Позвольте объяснить, сэр, почему моя организация считает такую ошибку, как эта, настолько важной.


Он сел у стола, быстро расстегнул портфель.


— Мы всё-таки колониальная планета. Все наши ценности, нормы, памятники материальной культуры и обычаи исходят с Земли. ШОЗАНАХ считает ваше издание этой книги…


— ШОЗАНАХ? – перебил Мастерс. Он никогда не слышал этого названия, что не помешало ему горестно вздохнуть. Очевидно, одна из множества бдительных ненормальных организаций, пристально изучающих всё напечатанное, и либо ведущая свою деятельность отсюда, либо направляемая с Земли.


— «Шедевры Общемирового Значения — Анализ, Наблюдение, Абберации, Хранение» – пояснил Брэндис. – У меня с собой есть аутентичное земное издание «De Rerum Natura» в переводе Драйдена, всё как в вашем местном варианте.


Слово «местный» он сказал с такой интонацией, как если бы произносил слова «отвратительный» и «посредственный». Как будто, думал Мастерс, «Обелиск Букс» совершал нечто оскорбительное, вообще занимаясь книгопечатанием.


— Давайте рассмотрим недостоверные вставки в текст. Для начала настоятельно рекомендую изучить мою копию, — он выложил на стол Мастерса раскрытую старинную книгу, напечатанную на Земле, – в которой всё представляется верным. А теперь, сэр, экземпляр вашего тиража, тот же отрывок.


Рядом с маленькой потрёпанной книгой голубого цвета он положил один из великолепных больших экземпляров, переплетённых в шкуру уаба, изданных «Обелиск Букс».


— Позвольте позвать редактора, – сказал Мастерс и, нажав кнопку интеркома, распорядился пригласить Джека Снида.


— Цитируя из достоверного издания, — снова начал Брэндис, – мы получаем следующий перевод с латыни в виде метрического стиха. Кхм, — он смущённо откашлялся, а затем начал читать вслух:


От чувства печали и боли нас ждёт избавленье;
Поскольку не станет и нас, пропадут и они.
И пусть небеса в море рухнут от землетрясенья,
Мы будем, как птицы, парить недвижимо средь них.


— Мне известен этот текст, — резко бросил Мастерс, чувствуя подступающее негодование: этот тип поучал его, как маленького.


— Данное четверостишие, – продолжил Брэндис, – отсутствует в вашем издании. Зато на его месте появляется следующее, Бог знает какого происхождения. С вашего позволения.


Взяв роскошный экземпляр «Обелиска», перелистав страницы и найдя нужное место, он зачитал:


От чувства печали и боли нас ждёт избавленье;
За гробом не может испытывать их человек.
Волною уносит нас смерть, обещая спасенье:
Земная юдоль — лишь предвестник блаженства навек!


Пристально смотря в глаза Мастерса, Брэндис захлопнул том в уабовом переплёте.


— Самое досадное то, — заключил он, – что этот отрывок утверждает нечто диаметрально противоположное смыслу всей книги. Откуда он взялся? Кому-то же надо было его написать? Драйден и Лукреций этого не делали.


От так сверлил взглядом Мастерса, будто подозревал в авторстве его лично.


Дверь кабинета открылась, впуская редактора.


- Он прав, — покорно подтвердил вошедший. – И это только одно из примерно тридцати изменений в тексте; я перерыл всё произведение, когда начали приходить письма. А теперь работаю и над другими единицами из каталога, выпущенными нами недавно в осенний период, – недовольно добавил он. – Нашёл изменения и в нескольких из них.


— Ты был последним редактором, читающим корректуру текста перед его сдачей в набор, – заметил Мастерс. — Этих ошибок ведь не было?


— Безусловно нет, — ответил Снид. – Я лично проверял и корректурные оттиски; в них также не было изменений. Они не появлялись до тех пор, пока не были готовы переплетённые экземпляры, как бы безумно это ни звучало. Более того, только те, что сделаны в золоте и шкуре уаба. Обычные книги в картонном переплёте остались без изменений.


Мастерс непонимающе заморгал.


- Но они все того же тиража. Они вместе проходили под одним прессом. Собственно, мы изначально и не планировали эксклюзивный дорогой переплёт - только в последнюю минуту главный офис предложил оформить половину издания именно так.


— Думаю, — сказал Джек Снид, – нам предстоит тщательная работа по изучению шкуры марсианского уаба.



Часом позже уставший, буквально на глазах постаревший Мастерс, сопровождаемый редактором Джеком Снидом, встретился лицом к лицу с Лютером Сеперстайном, торговым агентом фирмы «Флоулесс Инкорпорейтед», занимающейся заготовкой шкур; шкуры уаба, пошедшие на переплёт, «Обелиск Букс» получил от них.


— Во-первых, — начал Мастерс сухим деловым тоном, – что такое уабовая шкура?


— Собственно, — ответил Сеперстайн, – в том смысле, в каком вы задаёте вопрос, это шкура марсианского уаба. Я понимаю, джентльмены, это не говорит вам о многом, но, по крайней мере, это исходный пункт, постулат, в отношении которого мы все можем согласиться, и с которого возможно начать построение чего-либо более занимательного. Для большего содействия вашему пониманию позвольте осветить природу уаба как такового. Его шкура высоко ценится оттого, что, среди прочих причин, она – настоящая редкость. Шкура уаба является редкой потому, что уаб редко умирает. Под этим я имею в виду, что уаба почти невозможно умертвить, даже больную или старую особь. А если уаб всё-таки убит, его шкура продолжает жить. Это качество наделяет её уникальной ценностью при использовании в предметах интерьера, или, как в вашем случае, в переплётах бессмертных шедевров, которые теперь могут оправдать этот эпитет.


Сеперстайн монотонно продолжал свой монолог, Мастерс вздохнул и уныло взглянул в окно. Редактор, сидевший рядом, стенографировал с угрюмым выражением на молодом энергичном лице.


— То, что мы предоставили, — говорил Сеперстайн, – когда вы пришли к нам – и заметьте, это вы к нам пришли, мы вас не заставляли – было самым отборным товаром безупречного качества из всего нашего огромного запаса. Этот живой материал обладает уникальным блеском, на Марсе или дома на Земле нет ничего похожего. Порванный или поцарапанный, он способен самовосстанавливаться. Месяц за месяцем он наращивает более густой мех, делая обложки ваших томов ещё роскошнее, а следовательно, ещё респектабельнее. Через десять лет качество меха этих уабовых переплётов…


— Значит, шкура всё ещё жива, — встрял Стид. – Интересно. А уаб, как вы говорите, настолько ловок, что его практически невозможно убить.


Он бросил быстрый взгляд на Мастерса.


- Каждое из тридцати странных изменений, сделанных в тексте нашей книги, связано с бессмертием. Переработка текста Лукреция стандартна: оригинал учит, что человек не вечен, и даже если продолжает существовать после смерти, то это не имеет значения, поскольку у него не сохраняется воспоминаний о земной жизни; вместо этого появляется новый отрывок, решительно заявляющий о будущей жизни, основанной на земной, в полном несоответствии со всей философией Лукреция. Вы понимаете, что мы имеем, не так ли? Чёртову философию уаба, наложенную на разных авторов, вот что. От начала и до конца.


Он резко умолк, вернувшись к своим заметкам.


— Как может шкура, — спросил Мастерс, – даже остающаяся вечно живой, оказывать влияние на содержание книги? Текст уже напечатан – страницы обрезаны, листы проклеены и прошиты – это противоречит логике. Даже если переплёт, то есть проклятая шкура, действительно живёт, я едва могу во всё это поверить, – он взглянул на Сеперстайна. – Если она жива, что она ест?


— Крохотные съедобные частицы, взвешенные в атмосфере, — вежливо ответил Сеперстайн.


— Пойдём. Это смешно, — поднялся Мастерс.


— Она вдыхает частицы, — тон Саперстайна был полон достоинства и даже порицания, – через свои поры.


Изучая заметки и не поднимаясь вместе с директором, Джек Снид задумчиво произнёс:


— Некоторые исправленные тексты просто восхитительны. Они варьируются от полного изменения оригинала и авторской мысли, как в случае Лукреция, до очень тонких, почти незаметных исправлений (если тут уместно это слово) текстов в соответствии с теорией о вечной жизни. Вопрос заключается в следующем: столкнулись ли мы всего лишь с мнением отдельной формы жизни, или уаб действительно знает, о чем он говорит? Взять, например, стихотворение Лукреция. Оно великолепно, очень красиво и интересно, но — как поэзия. В философском плане оно может быть ошибочным. Хотя я не уверен. Это не моя работа, я всего лишь редактирую книги, я их не пишу. Последняя вещь, которой следует заниматься хорошему редактору – это разглагольствовать по поводу авторского текста. Но этим занимается уаб, или, каким бы то ни было образом, его шкура.


Снид умолк. Сеперстайн заметил:


— Интересно, можем ли мы с этого что-нибудь иметь…