Not by its cover
(Philip K. Dick)

- Я не желаю его видеть, мисс Ловкоу, - пробурчал пожилой, желчный президент компании «Обелиск Букс». - Книга уже в печати; если в тексте есть ошибка, мы ничего не можем поделать.

- Но, мистер Мастерс, - запротестовала мисс Ловкоу, - это крайне важная ошибка, сэр. Если он прав. Мистер Брэндис утверждает, что целая глава…

- Я читал его письмо; и по видофону мы говорили. Я знаю, что он утверждает.

Мастерс подошёл к окну своего кабинета и принялся угрюмо рассматривать пустынную, испещрённую кратерами поверхность Марса, которую он наблюдал уже столько десятилетий. «Распечатано и переплетено пять тысяч копий, - подумал он. - И половина – в переплёте из шкуры марсианского ваба с золотым тиснением. Это самый дорогой и изысканный материал, который мы смогли здесь найти. Мы и так работали себе в убыток, а теперь ещё это».

У него на столе лежал один из экземпляров книги: «О природе вещей» Лукреция в возвышенном, величавом переводе Драйдена. Барни Мастерс со злостью открыл книгу, и белоснежные страницы хрустнули у него под пальцами. Кто бы мог подумать, что на Марсе найдётся хоть кто-то, столь хорошо знающий античный текст! И таких набралось целых восемь: один из тех, кто позвонил или написал в «Обелиск» о спорном отрывке, сейчас сидел у него в приёмной.

Спорном? Собственно, спорить и не о чем; восемь местных латинистов правы. Теперь оставалось только отправить их восвояси и заставить забыть о том, что они когда-либо читали издание "Обелиска" и нашли тот самый испорченный отрывок.

Мастерс нажал на кнопку переговорного устройства и сказал секретарю: «Ладно, впустите его». Иначе этот человек не уйдёт; с него станется поджидать снаружи. Такие уж они, эти учёные: терпения им не занимать.

Дверь открылась, и на пороге появился высокий седовласый человек с портфелем в руке. На нём были старомодные очки, какие носили раньше земляне. Войдя в комнату, он проговорил:

- Спасибо, мистер Мастерс. Позвольте объяснить вам, сэр, почему моя организация придаёт такое значение подобной ошибке, - он сел у стола и торопливо открыл портфель. - Как-никак, мы живём на планете-колонии. Все наши ценности, артефакты, обычаи и устои пришли к нам с Земли. БАИДА считает ваш тираж данной книги...

- БАИДА? - прервал его Мастерс. Он застонал про себя, хотя впервые о них услышал. Наверняка одна из тех чудаковатых организаций, которые неусыпно следят за всем, что печатают на Марсе или привозят с Земли.

- Блюстители Аутентичности И Достоверности Артефактов, - пояснил Брэндис. - Я взял с собой подлинное, правильное земное издание трактата «О природе вещей» - как и ваше местное издание, в переводе Драйдена. – Слово «местный» в его устах прозвучало почти как ругательство; как будто, подумал Мастерс, «Обелиск» только порочил свою репутацию, печатая книги. – Давайте рассмотрим неаутентичные вставки. Прошу взглянуть сначала на мой экземпляр... – он положил на стол Мастерса раскрытую книгу, старую и потрёпанную, - в котором мы видим правильный текст. А теперь, сэр, на ваше издание; тот же самый отрывок, - он положил рядом со старой синей книжицей один из великолепных томов в переплёте из шкуры ваба, выпущенных «Обелиском».

- Позвольте, я приглашу нашего редактора, - произнёс Мастерс. Он нажал на кнопку переговорного устройства и обратился к мисс Ловкоу. - Будьте добры, попросите Джека Снида заглянуть к нам.

- Хорошо, мистер Мастерс.

- В достоверном издании, - продолжил Брэндис, - мы находим следующий стихотворный перевод латинского текста. Кхм, - он неловко прочистил горло и продекламировал:

«Ясно, что нам ничего не может быть страшного в смерти,
Что невозможно тому, кого нет, оказаться несчастным,
Что для него всё равно, хоть совсем бы на свет не родиться,
Ежели смертная жизнь отнимается смертью бессмертной».*

- Я знаю этот отрывок, - оборвал его Мастерс, чувствуя себя уязвлённым: Брэндис поучал его, как ребёнка.

- Это четверостишие отсутствует в вашем издании, и вместо него мы видим следующий сомнительный пассаж - бог знает, откуда взявшийся. Если позволите.

Учёный пролистал роскошное издание в переплёте из шкуры ваба, нашёл нужное место и зачитал:

«Ясно, что нам ничего не может быть страшного в смерти,
Что невозможно поправшему смерть оказаться несчастным.
Что для рождённых землёй всё одно: умереть и родиться,
Ежели бренная жизнь предвещает блаженство бессмертья».

Он сверкнул глазами на Мастерса и захлопнул книгу.

- Самое досадное, что посыл этого четверостишия противоречит идее всей книги. Откуда оно взялось? Кто-то же его написал; Драйден его не писал, Лукреций тоже... - учёный смерил глазами Мастерса так, словно считал, что это его рук дело.

Дверь открылась, и в кабинет вошёл Джек Снид, редактор фирмы.

- Он прав, - покорно обратился он к своему начальнику. - И это только одно изменение из тридцати или около того. Когда начали приходить письма, я проштудировал весь текст. А теперь я взялся за некоторые из последних изданий в нашем осеннем каталоге. В нескольких из них я тоже нашёл изменения, - ворчливо добавил он.

- Вы были последним, кто читал корректуру перед отправкой в набор. В ней были эти ошибки?

- Конечно, нет! - ответил Снид. - Я лично сверяю гранки; в них тоже не было изменений. Текст поменялся только тогда, когда были готовы окончательные, переплетённые экземпляры - если я понятно выражаюсь. Точнее, когда были готовы экземпляры в переплёте из шкуры ваба с золотым тиснением. Экземпляры в обычном картонном переплёте не изменились.

- Но это одно и то же издание! - прищурился Мастерс. - Их отпечатывают вместе. Если уж на то пошло, сначала мы даже не собирались делать эксклюзивное издание в более дорогом переплёте. Мы обсудили эту идею в последний момент, и отдел продаж предложил выпустить половину книг в переплёте из шкуры ваба.

- Я думаю, - сказал Джек Снид, - нам стоит хорошенько разобраться с тем, что из себя представляет шкура марсианского ваба.

Через час дряхлеющий Мастерс сидел вместе с Джеком Снидом напротив Лютера Саперштейна, торгового агента компании-поставщика шкур "Флоулесс Инкорпорейтед"; именно у них «Обелиск» приобрёл шкуры для переплёта книг.

- Во-первых, что есть шкура ваба? - по-деловому спросил Мастерс.

- По сути, - начал Саперштейн, - в том смысле, в котором вы спрашиваете, это - шкура марсианского ваба. Я знаю, господа, что это утверждение почти ни о чем вам не говорит, но, по крайней мере, оно послужит нам отправной точкой, постулатом, с которым мы все согласны, и на основании которого сделаем более интересные выводы. Думаю, будет полезно, если я просвещу вас о природе самого ваба. Его шкура очень ценится, в том числе и потому что, встречается крайне редко. А встречается она редко, потому что ваб почти никогда не умирает. Под этим я подразумеваю, что ваба практически невозможно убить – даже больную или старую особь. И даже после смерти ваба его шкура продолжает жить. Это качество придаёт уникальные свойства предметам интерьера или, как в вашем случае, переплёту ценных книг, которые должны выдержать испытание временем.

Мастерс вздохнул и со скукой посмотрел в окно, не слушая бормотание Саперштейна. Сидящий рядом с ним редактор делал краткие загадочные пометки, и его молодое, энергичное лицо казалось мрачным.

- Когда вы обратились к нам, - продолжал Саперштейн, - и вспомните: вы сами к нам обратились; не мы нашли вас - мы поставили вам самые отборные и безупречные шкуры из нашей огромной коллекции. Они имеют особый, только им присущий лоск; ни на Марсе, ни дома, на Земле, вы не найдёте ничего подобного. Если шкуру порвать или поцарапать, она восстановится. Она растёт, месяц за месяцем, и её ворс делается всё более и более густым, так что обложки ваших книг со временем станут ещё более роскошными и, потому, будут пользоваться огромным спросом. Через десять лет густой ворс этих книг, переплетённых в шкуру ваба...

- Так, значит, шкура жива, - перебил его Снид. - Любопытно. А ваб, как вы говорите, настолько искусен, что его почти невозможно убить, - он бросил быстрый взгляд на Мастерса. - Каждое из тридцати с лишним изменений в текстах наших книг связано с бессмертием. Исправления в книге Лукреция типичны; оригинал учит нас о бренности человека, о том что, даже если он преодолеет смерть, это не будет иметь значения, потому что у него не останется никаких воспоминаний о своём существовании здесь. Вместо этого, появляется поддельное четверостишие, в котором прямо говорится о будущей жизни, следующей за этой - как вы сказали, в прямом противоречии со всем мировоззрением Лукреция. Вы ведь понимаете, с чем мы столкнулись, не так ли? Это всё проклятая философия ваба, наложенная на взгляды различных авторов. Вот так; не больше и не меньше, - он замолк на полуслове и вернулся к своим пометкам.

- Как может шкура, пусть даже вечно живая, влиять на содержание книги? - настойчиво спросил Мастерс. - Текст напечатан, листы нарезаны, страницы проклеены и прошиты – это противоречит здравому смыслу! Даже если обложка, эта треклятая шкура, и вправду жива, во что мне с трудом верится, - он сердито посмотрел на Саперштейна. - Если она живая, чем она питается?

- Мельчайшими частицами пищи, витающими в воздухе, - любезно ответил Саперштейн.

- Мы уходим. Это курам на смех, - сказал Мастерс, вставая.

- Она поглощает частицы через поры, - с достоинством сказал Саперштейн. В его голосе сквозил укор.

Джек Снид задумчиво сказал, просматривая записи и не поднимаясь вслед за своим работодателем:

- Некоторые из изменённых текстов весьма занимательны. Кое-где исходный текст - и мысль автора – полностью переделан, как в случае с Лукрецием, а где-то слегка, почти незаметно исправлен (если я могу так сказать) согласно доктрине вечной жизни. На самом деле, вопрос вот в чём: столкнулись ли мы всего лишь с мнением отдельно взятой формы жизни, или ваб знает, о чём говорит? Возьмём поэму Лукреция: она прекрасна, замечательна и крайне интересна - как поэзия. Но как философский текст, быть может, она неверна. Я не знаю. Это не моя работа. Я лишь редактирую книги, а не пишу их. Для хорошего редактора самое последнее дело - самостоятельно обрабатывать авторский текст. Но именно это и делает ваб, или, каким-то образом, оставшаяся от ваба шкура, - закончил он.

- Интересно, добавил ли ваб что-нибудь ценное, - сказал Саперштейн.


* Тит Лукреций Кар, «О природе вещей», стихи 866-869. Цитируется в переводе с латинского Ф. А. Петровского. (Здесь и далее – прим. перевод.)