Не по обложке

(Филип Дик)

Директор издательства «Обелиск Букс» был по-стариковски вспыльчив.

— Не желаю его видеть, мисс Хэнди. Книга уже в печати. Если в тексте ошибка, уже ничего не поделаешь, — раздраженно бросил он.

— Но, мистер Мастерс, это чрезвычайно серьезная ошибка, сэр. Если он прав, конечно. Мистер Брендис утверждает, что вся глава...

— Я читал его письмо и даже разговаривал по видеофону. Мне известна его позиция.

Мастерс подошел к окну и обратил угрюмый взгляд на засушливую и испещренную кратерами поверхность Марса — долгие годы перед глазами один и тот же пейзаж. Пять тысяч экземпляров отпечатаны и переплетены, подумал он. И половина из них в обложке из марсианского вубмеха с золотым тиснением. Более элегантного и дорогого материала не найти. Мы уже изрядно потратились на это издание, и тут такое.

На столе лежал экземпляр книги Лукреция «О природе вещей» в благородном и возвышенном переводе Джона Драйдена. Барни Мастерс сердито перевернул хрустящие белые страницы. Кто бы мог подумать, что на Марсе найдутся такие знатоки древних текстов, размышлял он. В приемной его ждет один из тех восьмерых, кого спорный отрывок побудил написать или позвонить в «Обелиск Букс».

Спорный ли? Спорить тут не о чем. Все восемь марсианских латинистов правы. Вопрос лишь в том, как бы их тихо выпроводить и заставить забыть, что они вообще читали издание «Обелиска» и наткнулись на подозрительный отрывок.

Мастерс нажал кнопку внутренней связи и проворчал:

— Ладно, пусть заходит.

Иначе посетитель никогда не уберется, так и будет торчать у издательства. У этих ученых терпения не занимать.

Дверь отворилась, и на пороге возник высокий седой человек в старомодных очках по земной моде, с портфелем в руке.

— Благодарю вас, мистер Мастерс, — начал он. — Позвольте мне объяснить, сэр, почему моя организация придает огромное значение подобным ошибкам.

Не дожидаясь приглашения, он уселся за стол и проворно расстегнул портфель.

— Не будем забывать, что Марс — всего лишь колония. Все наши ценности, устои, артефакты и обычаи пришли к нам с Земли. ПОДОЗРИПА считает печать этой книги. . .

— ПОДОЗРИПА? — перебил Мастерс.

Такой аббревиатуры он никогда не слышал, но все равно тяжело вздохнул. Судя по всему, одна из многих бдительных и эксцентричных организаций, которые просматривают все, что выходит из-под печатного станка на Марсе или присылается с Земли.

— «Повсеместный дозор за разнообразными искажениями и подделкой артефактов», — пояснил Брендис. — Я захватил классическое земное издание «О природе вещей» в том же переводе Драйдена, что и местное.

Из-за ударения на слове «местное» оно приобрело оттенок чего-то оскорбительного и второсортного. Можно подумать, размышлял Мастерс, что книгопечатание само по себе — дело предосудительное.

— Теперь разберем искажения. Для начала настоятельно рекомендую вам изучить мой экземпляр, — он выложил на стол Мастерса засаленный, изрядно потрепанный «земной» томик и открыл его на нужной странице, — абсолютно корректный. А затем, сэр, экземпляр вашего издания. Один и тот же отрывок.

Рядом с видавшей виды синей книжицей появился роскошный вубмеховый фолиант, выпущенный издательством «Обелиск Букс».

— Пожалуй, здесь не хватает литературного редактора, — произнес Мастерс. По внутренней связи он попросил секретаря пригласить к нему Джека Снида.

— Да, мистер Мастерс, — откликнулась мисс Хэнди.

— Классическое издание, — продолжал Брендис, — представляет собой ритмический перевод с латыни.

Он смущенно откашлялся и прочел вслух:

Свободны мы будем от горя оков и от боли*,
И ощущений мирских не пробудится боле.
Даже коль небо и суша однажды с морями сольются,
Мы позабудем о том, и тела наши в прахе сотрутся.

— Я прекрасно знаю этот отрывок, — резко сказал Мастерс, начиная закипать: посетитель читал ему нотацию, будто мальчишке.

— Это четверостишие, — ответил Брендис, — отсутствует в вашем издании, и на его месте появляется другое, фальшивое. Бог его знает, откуда он взялось. Позвольте.

Он пролистал роскошное вубмеховое издание «Обелиска», нашел нужное место и зачитал:

Свободны мы будем от горя оков и от боли,
Хоть не дано осознать человеку в земной его роли.
Лишь после смерти познаем миры, что наш путь продолжают:
Людям блаженство навеки земная юдоль предвещает.

Буравя Мастерса взглядом, Брендис шумно захлопнул вубмеховый переплет.

— Досаднее всего, — продолжал он, — что смысл этого четверостишия диаметрально противоположен идее всей книги. Откуда оно взялось? Кто-то же его написал. Драйден такого не писал, Лукреций тоже.

Он уставился на Мастерса, словно подозревал в содеянном именно его.

Дверь кабинета открылась, и вошел литературный редактор издательства Джек Снид.

— Этот человек прав, — обратился Снид к шефу. В его голосе сквозила покорность. — И это лишь одна замена из тридцати или около того. Как только начали приходить письма, я перелопатил всю книгу. Теперь вот штудирую прочие позиции из осеннего каталога. В некоторых из них тоже нашлись метаморфозы, — нехотя добавил он.

— Вы последним вычитывали корректуру до отправки ее в набор. В ней были ошибки? — спросил Мастерс.

— Ни единой, — ответил Снид. — Я ведь лично вычитал все гранки, в них тоже не было никаких изменений. Как бы это странно ни звучало, правки появляются только в переплетенных экземплярах. Или, если точнее, в экземплярах с золотым вубмеховым переплетом. С томами в картонных обложках все нормально.

Мастерс прищурился.

— Но ведь все они выпускались одним тиражом. Одновременно печатались в типографии. Кроме того, изначально мы не планировали делать эксклюзивные дорогие переплеты. Решение принималось в последнюю минуту, и с подачи отдела продаж половину тиража мы обернули в вубмех.

— Сдается мне, нам предстоит провести очень тщательное расследование по поводу марсианского вубмеха, — заметил редактор.

Час спустя старик Мастерс в сопровождении Джека Снида доковылял до заготовительной конторы «Идеал», которая поставляла издательству «Обелиск Букс» вубмех для переплетов. Визитеров встретил торговый агент Лютер Саперштейн.

— Во-первых, — отрывисто и по-деловому заговорил Мастерс, — что такое вубмех?

— В общем и целом, если отвечать на ваш вопрос буквально, это мех марсианского вуба. Я знаю, джентльмены, что вам это почти ничего не скажет, но, по крайней мере, это точка отсчета, постулат, с которым мы все можем согласиться и, отталкиваясь от которого, прийти к чему-то более конкретному. Если вы позволите помочь вам, я расскажу, что собой представляет вуб. Мех его ценится, помимо прочего, потому, что он редок. Вубмех встречается очень редко, потому что вуб очень редко умирает. Я имею в виду, что убить вуба практически невозможно, даже старого или больного. И даже если вуб мертв, его шкура жива. Благодаря этому свойству она имеет уникальную ценность для дизайна интерьера, или, как в вашем случае, для переплета дорогого издания на все времена.
Пока Саперштейн бубнил, Мастерс вздыхал и равнодушно глядел в окно. Сидящий рядом литредактор делал загадочные пометки в блокноте. Его молодое и энергичное лицо выражало недоумение.

— Заказ, — продолжал Саперштейн, — который мы для вас выполняли… Не забывайте: вы пришли к нам, а не мы к вам. …Так вот, ваш заказ — это великолепные, отборные шкуры из наших гигантских запасов. Эти живые шкуры излучают неповторимый блеск сами по себе. С ними ничто не сравнится ни на Марсе, ни на Земле. Если шкуру порвать или поцарапать, она восстанавливается сама. Постепенно она обрастает все более пышным ворсом, поэтому обложки ваших томов будут становиться все роскошнее и, следовательно, будут пользоваться все большим спросом. А лет через десять высочайшее качество вубмеховых книг…

Снид перебил его:

— Значит, шкура еще жива. Занятно. И вуб, как вы говорите, настолько ловок, что убить его практически невозможно, — он бросил быстрый взгляд на Мастерса. — Все тридцать с лишним исправлений в наших книгах касаются бессмертия. Особенно показателен в этом смысле Лукреций. Оригинальный текст учит, что человек — существо временное, что даже если он продолжит существование после смерти, это ничего не значит, поскольку он совершенно забудет о своем бытии в этом мире. Вместо этого появляется фальшивый отрывок и прямо говорит о будущей жизни, основанной на этой. Как вы говорите, в полном противоречии со всей философией Лукреция. Вы понимаете, какая картинка вырисовывается? Философия треклятого вуба, наложенная на философию разных авторов. Вот так, ни больше, ни меньше.

Он умолк и снова вернулся к своим каракулям.

— Как может шкура, — спросил Мастерс, — даже вечно живая, влиять на содержание книги? Текст уже напечатан, страницы обрезаны, листы склеены и сшиты. Это противоречит здравому смыслу. Даже если переплет, то есть чертова шкура, действительно жива, я вряд ли в это поверю, — он посмотрел на Саперштейна. — Если она жива, то чем же она питается?

— Мельчайшими частицами пищи, парящими в атмосфере,— вкрадчиво ответил Саперштейн.

Мастерс поднялся:

— Пойдем. Это смешно.

— Она поглощает частицы пищи сквозь поры, — тон Саперштейна был полон достоинства, даже укоризны.

Джек Снид, в отличие от шефа, остался сидеть. Изучая свои заметки, он задумчиво произнес:

— Знаете, встречаются совершенно замечательные исправления. Они могут либо абсолютно менять текст оригинала — и авторский замысел, как в случае с Лукрецием, — либо представлять собой очень тонкие, почти незаметные правки, даже в одно слово, если оригинал больше соответствует учению о вечной жизни. Но главный вопрос не в этом. Мы столкнулись просто с мнением одной конкретной формы жизни, или же вуб знает, о чем говорит? Взять ту же поэму Лукреция: она возвышенна, прекрасна, интересна — как поэзия. Но как философия, возможно, она ошибочна. Я не знаю. Это не моя работа, я просто редактирую книги, но не пишу их. Последнее, что должен делать хороший литредактор, — самостоятельно интерпретировать авторский текст. Но именно это делает вуб или, во всяком случае, его шкура.

Снид снова погрузился в молчание.

— Хотел бы я знать, насколько ценны ее правки, — заметил Саперштейн.

*За основу перевода стихотворных отрывков был взят перевод с латинского Ф. Петровского.