Переплёт.


(Филипп Дик)


Пожилой и вечно недовольный президент "Обелиск Букс" сказал с раздражением:


— Не желаю его видеть, мисс Хэнди. Книга уже в печати. Даже если в тексте ошибка, мы уже ничего не можем сделать.


— Но мистер Мастерс, — попыталась возразить секретарша, — это важная ошибка, сэр. Если он прав... Мистер Брэндис утверждает, что целая глава...


— Я читал его письмо, а также говорил с ним по видеосвязи. Знаю, что он там утверждает.


Мастерс подошёл к окну своего офиса и угрюмо посмотрел на высохшую кратерную поверхность Марса, которую наблюдал уже не одно десятилетие.


— 5 тысяч экземпляров, напечатанных и переплетённых, — подумал он. — И, в конце концов, половина из них — с золотым теснением из марсианского ваб-меха — самого элегантного и дорогого материала, который только можно отыскать. Мы уже теряем деньги на издании, а теперь ещё и это.


На его столе лежал экземпляр книги: "О природе вещей" Лукреция, в высокопарном, благородном переводе Джона Драйдена. Барни Мастерс с яростью перевернул белую хрустящую страницу.


— Кто мог ожидать, что каждый на Марсе знает этот античный текст настолько хорошо? — подумал он.


Человек в приёмной был лишь одним из тех восьми, кто обратился в «Обелиск Букс» по поводу отрывка, вызвавшего разногласия. Разногласия? Собственно, полемики и не существовало — восемь местных латинистов были правы. Всё, что требовалось, так это замять дело, чтобы они забыли, что вообще когда-либо читали издание "Обелиска" и нашли исковерканный текст.


Потрогав кнопку на настольном интеркоме, Мастерс сказал секретарше:


— Ладно, впустите его.


В противном случае он никогда бы не оставил их в покое — такой тип мог бы вечно жить под дверями. Ученые, как правило, выглядели как существа с безграничным терпением.


Дверь открылась, и на пороге замаячил высокий седовласый мужчина с портфелем в руке. На нём были старомодные очки земного фасона.


— Спасибо, мистер Мастерс, — сказал он, входя. — Позвольте мне объяснить, сэр, почему моя организация считает ошибку вроде этой настолько важной.


Он без приглашения уселся за стол и рывком расстегнул портфель:


— Мы в конце концов колониальная планета. Все наши ценности, нравы, артефакты и обычаи пришли к нам с Земли. ЧОЗАХ считает, что ваша публикация этой книги...


— ЧОЗАХ? — перебил Мастерс. Он никогда не слышал эту аббревиатуру, но само название заставляло стонать. Разумеется, это одно из множества сборищ бдительных эксцентриков, сканирующих всё, что выпускается здесь, на Марсе, или поступает с Земли.


— "Чрезвычайная Организация Защитников Артефактов, Хранители", — пояснил Брэндис. — У меня с собой аутентичное, классически верное земное издание "О природе вещей". Как и ваше, местное, в переводе Драйдена.


Его акцент на "местное" сделал это слово гнусным и второсортным. В голове Мастерса пронеслась мысль:


— Как будто "Обелиск" делал что-то сомнительное, в принципе печатая книги.


— Позвольте рассмотреть недостоверные искажения. Педлагаю Вам для начала изучить мою копию, в котором фрагмент отображен корректно, — собеседник Мастерса открыл на столе старое, потрёпанное земное издание. — А вот, сэр, Ваш вариант, тот же самый отрывок.


Рядом с маленькой древней голубой книгой появилась одна из больших и прекрасных, любовно оттороченных мехом копий, выпущенных "Обелиск Книги".


— С Вашего дозволения, я приглашу моего литературного редактора, — произнёс Мастерс и, нажав кнопку интеркома, обратился к мисс Хэнди: — Попросите Джека Снида зайти ко мне, пожалуйста.


— Да, мистер Мастерс.


— Цитата из подлинника, — объявил Брендис. — Метрическое переложение латиницы звучит следующим образом... Гм...


Он смущенно откашлялся, потом стал читать вслух:


"Мы станем свободны от боли и горя;
Все чувства умрут и мы будем нигде.
Пусть земли в воде, небеса тонут в море.
Нам лучше застыть и предаться судьбе".


— Я знаю этот отрывок, — сказал Мастерс резко, ощущая покалывание во всем теле. Человек декламировал ему текст будто ребёнку.


— Это четверостишие, — сказал Брендис, — отсутствует в вашем издании, а на этом месте появляется следующее, ложное (бог знает какого происхождения). Позвольте мне...


Взяв роскошный "обелисковый" переплет из ваб-меха, он полистал, нашёл нужное место, а затем стал читать:


"Мы станем свободны от боли и горя,
Что земному созданию вовек не понять.
Погибнув, возносимся волнами моря
Из подлунного мира в саму благодать".


Уставившись на Мастерса, Брендис шумно захлопнул книгу.


— И что больше всего раздражает, — заключил он, — так это то, что данное четверостишье проповедует идею, идущую вразрез со всем остальным текстом. Откуда оно взялось? Кто-то же должен был его написть. Драйден этого не писал, Лукреций тоже.


Он взглянул на Мастерса так, как если бы подозревал, что это дело его рук.


Дверь кабинета открылась, вошёл литературный редактор Джек Снид.


— Так и есть, — обреченно сказал он своему боссу. — И это только одно изменение в тексте, из тридцати или около того. Я перепахал весь текст с тех пор, как стали поступать письма, и также обнаружил изменения в некоторых других, новых каталогах из нашего списка, — добавил он со вздохом.


Мастерс спросил:


— Вы были последним литературный редактором, который корректировал текст, прежде чем он пошёл к наборщикам? Были ли эти ошибки в книге тогда?


— Совершенно точно нет! — ответил Снид. — Более того, я работал с гранками лично, изменений не было и на них. Похоже, правки появляются после окончательного переплета.
Точнее, речь только о серии с теснением из золота и меха, имеет это какой-то смысл или нет. Обычные экземпляры в порядке.


Мастерс удивленно поднял бровь:


— Но они же все из одного выпуска и прошли через печать вместе. На самом деле, мы изначально не планировали эксклюзивные, более дорогие экземпляры. Это случилось в последнюю минуту, когда бизнес-офис предложил издать половину тиража в ваб-мехе.


— Я думаю, — сказал Джек Снид, — мы должны провести подробную проверку по вопросу ваб-меха.


Через час измотанный, шатающийся Мастерс, сопровождаемый литературный редактором Джеком Снидом, сидел лицом к лицу с Лютером Саперштейном, бизнес-агентом мехо-заготовительной фирмы "Флоулес Инкорпорейтед". Именно от них "Обелиск" получил ваб-мех для отделки книг.


— Прежде всего, — сказал Мастерс отрывисто профессиональным тоном, — что это за ваб-мех?


— Собственно, — ответил Саперштейн, — в том смысле, в котором вы задаёте вопрос, это мех из марсианского ваба. Я знаю, это мало о чём говорит вам, господа, но, по крайней мере, это может сойти за точку отсчета — постулат, на который мы можем опереться, чтобы начать возводить что-то более внушительное. Для общей пользы позвольте мне проинформировать вас о природе самого ваба. Его мех ценится, потому что, среди прочих причин, он редкий. Это качество обусловлено тем, что ваб невероятно живуч. Под этим я подразумеваю, что убить ваба практически невозможно, даже если он больной или старый. Более того, если ваб умер, его шкура продолжает жить, что придает ей уникальную ценность при использовании в домашних интерьерах, или, как в вашем случае, при переплётах прижизненных изданий в целях их длительного и бережного хранения.


Мастерс вздохнул и тупо посмотрел в окно, продолжая слушать занудное бормотание Саперштейна. Рядом его литературный редактор делал краткие загадочные заметки, сохраняя мрачное выражение на молодом, энергичном лице.


— Тот груз, что мы поставили вам после того, как вы пришли к нам (напоминаю, что именно вы пришли к нам, мы вас не искали), — сказал Саперштейн, — состоял из отборных, безупречных шкур из нашей гигантской коллекции. Эти живые меха сияют уникальным блеском. Ни на Марсе, ни на Земле ничто не сравнится с ними. Возникшая на шкуре дыра или царапина в течение нескольких месяцев зарастает сама по себе и даже более пышным ворсом. Так что, обложки ваших томов становятся все роскошнее и дороже. Следовательно, лет через 10 они буду ещё более востребованными.


Снид прервал его:


— Так шкура ещё жива. Любопытно. И ваб, как вы говорите, такой ловкач, что его практически невозможно убить, — он бросил быстрый взгляд на Мастера. — Каждое из тридцати с лишним изменений, внесённых в тексты наших книг, касаются вопросов бессмертия. Ревизия Лукреция считается канонической. Оригинальный текст учит, что человек — субстанция временная: даже если он выживет после смерти, это не имеет значения, потому что его память о прежнем существовании будет уничтожена. В этом отрывке новые фиктивные строки вступают в категорическое противоречие со всей философией Лукреция. Они говорят о будущей жизни как о предопределённой здесь. Понимаете, что мы видим, не так ли? Чёртова философия ваба накладывается на различных авторов. Вот, собственно, и вся история от начала до конца.


Он умолк и, не проронив больше ни слова, вновь погрузился в свои заметки.


— Как может шкура, даже вечно живая, оказывать влияние на содержание книги? — Мастерс потребовал объяснений. — Текст же уже напечатан: клише, брошюровка, переплёт сделаны. Это же за педелами рассудка. Даже если обложка, то есть, эта треклятая шкура, на самом деле жива, во что я верю с трудом, — он свирепо посмотрел на Саперштейна. — Если она жива, то что именно делает её живой?"


— Частицы продуктов питания, взвешенные в атмосфере, — ответил Саперштейн мягко.


Поднявшись на ноги, Мастерс сказал Сниду:


— Пойдём. Это же нелепо.


— Она вдыхает частицы через свои поры, — сказал Саперштейн. Его тон был полон достоинства и некоторого укора.


Даже не сделав попытки следовать за своим боссом, не отрываясь от своих записей, Снид задумчиво проговорил:


— Некоторые реформированные части текста поистине впечатляют. Иногда это полная отмена исходного пассажа — смысла автора, как в примере с Лукрецием. В других случаях —очень тонкая, почти невидимая коррекция, если позволено употребить это слово в данном контексте. И это явное приближение к текстам, которые раполагаются ближе к учению о вечной жизни. Но главный вопрос вот в чём: неужели мы столкнулись с мнением одной конкретной формой жизни, или же ваб знает, что всё это значит? Поэма Лукреция, например. Она очень большая, очень красивая, очень интересная — с поэтической точки зрения. Но как философия, может быть, она и неверна. Я не знаю. Это не моя работа, я просто редактирую книги, а не пишу их. Последнее дело для хорошего литературного редактора — это тенденциозно излагать материал, внедряясь в текст автора. Но это именно то, что ваб, или во всяком случае шкура, которая осталась после него, делает. Он умолк.


Саперштейн сказал:


— Мне было бы интересно знать, добавил ли он что-то ценное.