Not by its Cover (Philip K. Dick)
Глава издательства «Обелиск Букс», человек солидный, в возрасте, пребывал сейчас в самом дурном настроении. Неудивительно, что в его словах слышалось раздражение: «Я не желаю с ним встречаться, мисс Хенди. Товар уже готов к продаже; если в текст закралась какая-то ошибка, что ж, мы теперь бессильны». «Но, мистер Мастерс, это очень серьезная ошибка, — возразила мисс Хенди. — Если он действительно прав, сэр. Мистер Брендис требует, чтобы вся глава…» «Я читал его письмо и разговаривал с ним по видеосвязи, — перебил ее Мастерс. — Я в курсе его требований». Он стоял у окна своего кабинета, с хмурым видом разглядывая такой унылый и такой знакомый пейзаж: изрытую кратерами поверхность Марса. Мысли были самые невеселые: «Уже напечатано пять тысяч экземпляров книги. Половина — в переплете из шкуры марсианского ваба, да еще с золотым тиснением. Самый изысканный и дорогой материал, какой только можно здесь достать. Мы и так ухнули уйму денег на это издание. И вот на тебе». Именно эта книга и лежал сейчас у него на столе: «De Rerum Natura», «О природе вещей» Лукреция Кара, высокий слог, перевод досточтимого Джона Драйдена. Барни Мастерс нехотя перелистал новенькие хрустящие страницы. «Ну, кто бы мог подумать, что здесь, на Марсе, так хорошо известен столь древний текст», — мелькнуло у него в голове. А в приемной как раз сидел один из восьми человек, которые уже написали или позвонили в офис «Обелиск Букс» по поводу спорного абзаца. Спорного? Но ведь спора-то и не было; восемь местных ученых-латинистов были совершенно правы. И на самом деле, проблема была только в том, как по-тихому от них отделаться, заставить навсегда забыть об обнаруженном, прочитанном, совершенно нелепом отрывке, так всех озадачившем. Нажав селекторную кнопку, Мастерс сказал секретарю: «Ладно, пусть войдет». А не пусти его, известно, что получится: транспорт свой бросит на парковке, сам засядет под дверью кабинета. Эти ученые все такие: упрямые, как мулы, кого хочешь, с ума сведут. Дверь отворилась, и на пороге возник высокий, седовласый человек, в старомодных типично земных очках, с портфелем в руках. Он тут же заговорил: «Благодарю Вас, мистер Мастерс. Позвольте объяснить Вам, сэр, почему организация, которую я здесь представляю, столь серьезно отнеслась к этой ошибке». Не дожидаясь приглашения, он опустился в кресло у стола, дернул молнию портфеля. «Ну, сами посудите, мы живем на колониальной планете. Все наши нравственные ценности, обряды, традиции, артефакты — все-все пришло к нам с Земли. ВОДАФАГ считает, что Ваше издание…» «ВОДАФАГ?» — прервал его Мастерс. И хотя это слово ничего плохого ему не говорило, он почти простонал его. Наверняка какая-нибудь хитроумная штуковина из тех, что сканируют всю печатную продукцию, появившуюся здесь на Марсе или присланную с Земли. «Верные Оберегатели Достоверности и Аккуратности, Фальши и Афер Гонители, — пояснил Брендис. — Вот, тут у меня с собой надежное, проверенное земное издание «De Rerum Natura» в том же, что и у Вас, переводе Драйдена». «У Вас» он произнес таким тоном, будто говорил о чем-то неприятном, второсортном. Мастерса это задело: «Можно подумать, Обелиск Букс выпускает какую-то дешевую безвкусицу». «Та-ак, давайте посмотрим на чужеродные вставки. Прежде изучим мой экземпляр…без ошибок, — Брендис достал зачитанный, старый том, явно привезенный с Земли, и, открыв, положил его на стол перед Мастерсом. — А уж потом, сэр, перейдем к Вашему изданию; к тому же самому отрывку». Рядом со старой книжкой в голубой обложке легла солидная книга в богатом переплете из шкуры ваба, выпущенная Обелиск Букс. «Позвольте, я сначала позову сюда нашего литературного редактора», — остановил его Мастерс. Нажав кнопку селектора, он обратился к секретарю: «Будьте добры, пригласите ко мне Джека Снида».
«Хорошо, мистер Мастерс».
Брендис между тем продолжал: «Цитируем оригинальное издание и слышим следующий стихотворный перевод из латыни. Гхм». Он неловко прокашлялся, а затем торжественно продекламировал:
«Печаль и боль оставим позади, свободные вздохнем; Не будет мукой вздох: страданья упредив, уйдем. И пусть укроют небеса моря, а море — берега, Нам не играть, нам — ждать решенья игрока».
«Я знаю этот отрывок», — голос Мастерса звучал резко и сердито; за кого его принимают, что он — младенец, которому надо читать нотации? Однако Брендис ничуть не смутился: «Этого четверостишия нет в Вашем издании, а вместо него, Бог знает откуда, появилось вот что. Пожалуйста, полюбуйтесь». Он протянул руку к роскошному фолианту Обелиска, «одетому» в шкуру ваба, листнул, нашел нужную страницу и прочел:
«Печаль и боль оставим позади, свободные вздохнем; Напрасен вздох: Земли дитя с свободой незнаком. Едва закроем мы глаза, и вздыбится волна, Нам есть число, его значенье — вечная весна».
Кинув на Мастерса свирепый взгляд, Брендис с шумом захлопнул книгу: «Сильнее всего возмущает тот факт, что четверостишие обещает совсем не то, о чем вся поэма. Ну, откуда, скажите, это взялось? Ведь кто-то же должен был написать это; Драйден здесь не причем, и Лукреций не причем». Тут он посмотрел на Мастерса, как будто бы вот именно Мастерс-то и был причем. В кабинет вошел литературный редактор Джек Снид. «Все правильно, — вздохнул он, обращаясь к своему начальнику. — И это лишь одно из тридцати с лишним изменений. Как только посыпались письма, я принялся тщательно просматривать весь текст. А сейчас вот взялся за последние издания нашего осеннего каталога». И хрипло добавил: «Я обнаружил еще несколько изменений». Мастерс промолвил: «Вы последний, кто просматривал редактуру перед отправкой в набор. Эти ошибки тогда там были»? «Клянусь Вам, нет, — заверил Снид. — Я лично читал гранки; и там не было никаких изменений. Они появились только после переплета всех экземпляров, если это, вообще, хоть что-то объясняет. А вернее, как только был закончен переплет в тисненную золотом шкуру ваба. Экземпляры в обычной картонной обложке — они в порядке». Мастерс прищурился: «Так ведь, они все одного тиража. Печатались вместе. На самом деле мы и не планировали какого-то особенного, роскошного переплета, разговор об этом возник буквально в последнюю минуту. Было решено, что половина издания продается в обложке из шкуры ваба». «Что ж это за зверь такой — марсианский ваб; придется разбираться», — подытожил Джек Снид.
Через час сникший и как будто постаревший Мастерс в компании все того же литературного редактора Джека Снида встречался с Лютером Саперштайном, торговым агентом меховой компании «Флолесс Инкорпорейтид», откуда Обелиск Букс и получил злосчастные шкурки ваба. Мастерс заговорил решительно, по-деловому: «Итак, что же такое — шкура ваба»? «Если коротко, — начал Саперштайн, — по существу, то это — мех марсианского ваба. Я понимаю, господа, мои слова мало что вам говорят, но потерпите, то лишь начало, так сказать, аксиома, не требующая доказательств, развернув которую, мы придем к ошеломляющим выводам. Чтобы вам было понятней, давайте я посвящу вас в природу самого ваба. Прежде всего, мех ваба ценен из-за его редкости. А редким этот мех считается из-за того, что ваб крайне редко умирает. То есть, он практически бессмертен — не смотря на болезни и старость. И даже если убить ваба, его шкурка будет жить. Именно это его качество и делает предметы домашнего интерьера, выполненные из шкуры ваба, по-настоящему уникальными, или же, как в вашем случае, продлевает срок жизни бесценных книг». Мастерс тяжело вздохнул и отвернулся к окну, а Саперштайн все говорил и говорил. Сидевший рядом литературный редактор что-то помечал у себя на листке. Лицо молодого человека, обычно живого и энергичного, сейчас было мрачным. А между тем, Саперштайн продолжал: «Тот товар, который мы вам поставили, в ответ на ваш запрос (заметьте, вы к нам обратились, а не мы к вам), так вот, это — самые лучшие, самые отборные шкуры из всей нашей огромной коллекции. Они живые и имеют свой естественный неповторимый блеск; ничего подобного нет ни на Марсе, ни на Земле. Рвите, скребите их, шкуры восстановятся сами. Они растут, месяц за месяцем ворс становится только гуще, от этого обложки ваших книг постепенно приобретут еще больший лоск, а значит и цену. А уж лет через десять мех такого качества, как у этих книг с обложкой из ваба...» Снид остановил его: «То есть, шкуры все еще живы. Очень интересно. И вы говорите, что ваб настолько проворен, что в сущности его невозможно убить». Он мельком взглянул на Мастерса и добавил: «В каждом из тридцати с лишним изменений, внесенных в тексты наших книг, идет речь о бессмертии. Искажение слов Лукреция самое типичное; оригинал учит нас, что человек не вечен, и даже если ему суждена жизнь после смерти, это ничего не меняет, потому что не остается никаких воспоминаний о прошлом. И тут всплывает подложный новый отрывок, в котором прямо говорится о том, что сегодняшний день определяет будущую загробную жизнь, и он полностью противоречит мысли Лукреция. Смотрите, что получается: чертова философия ваба ложится на рассуждения и других авторов о жизни и смерти. А это — Альфа и Омега всего, начало и конец». Он замолчал и снова принялся что-то писать. «Объясните мне, — задал свой вопрос Мастерс, — каким образом шкура, пускай даже и вечно живая, может влиять на содержание книги? Текст уже напечатан — страницы обрезаны, листы проклеены и сшиты — бессмыслица какая-то. Даже если переплет, черт бы побрал эту шкуру, действительно живой, все равно непонятно». Он сердито посмотрел на Саперштайна: «Если он живой, то чем же он питается»? «Атмосфера насыщена мельчайшими частицами пищи», — мягко заметил Саперштайн. Мастерс поднялся из кресла: «Все, уходим. Это нелепо». «Он втягивает частицы через поры», — добавил Саперштайн. Сказано это было со значением и с некоторым упреком. Джек Снид не двинулся с места; просматривая свои записи, он задумчиво произнес: «Некоторые измененные тексты просто зачаровывают. Они разные; это и полная подмена первоначального отрывка — и авторской идеи — как в случае с Лукрецием, и очень тонкие, почти неприметные, если так можно выразиться, исправления, которые в основном затрагивают тему вечной жизни. Но на самом-то деле вопрос вот в чем. Это — просто мнение представителей какой-то одной формы жизни, или же вабы действительно знают, о чем говорят? Возьмем, например, поэму Лукреция; великое произведение, очень красиво и интересно написанное — с поэтической точки зрения. Но как философский труд, вероятно, содержит в себе ошибочные рассуждения. Я не знаю. Это не моя работа; я просто редактирую книги; я не пишу их. Для опытного редактора последнее дело — тенденциозно подходить к авторскому тексту. Но как раз именно так и поступает ваб, или правильнее сказать, оставшаяся от него шкурка». Он замолк. Молчание нарушил Саперштайн: «Интересно, а цена тогда вырастет»?