Барни Мастерс, пожилой президент издательства «Обелиск», сказал, не скрывая раздражения:

– Я не желаю его видеть, мисс Хенди! Тираж отпечатан. Если там и есть ошибка в тексте, поделать уже ничего нельзя.

– Мистер Мастерс, это очень грубая ошибка! – не отступала мисс Хенди. – Если он прав, разумеется. Мистер Брандис утверждает, что из-за этого вся глава…

– Читал я его письмо. И по телефону с ним говорил. Я в курсе его претензий.

Мастерс подошёл к окну и бросил угрюмый взгляд на пустынную, испещрённую кратерами поверхность Марса – пейзаж, который он лицезрел ежедневно на протяжении уже многих лет. «Пять тысяч копий, – думал он. – Отпечатаны и переплетены. И у половины – обложка из вубьего меха, да с золотым тиснением. Самый элегантный, самый дорогой материал из всех, что только можно придумать. Мы с этим изданием и так работали себе в убыток, а тут на тебе…»

У него на столе лежал экземпляр той самой книги: «De Rerum Natura»* Лукреция в величественном переводе Джона Драйдена. Мастерс исполненным злости движением перелистнул хрустящие белые страницы. Кто мог ожидать, что на Марсе найдутся специалисты по столь древним текстам? Посетитель, что сейчас сидел в приёмной и дожидался аудиенции, был лишь одним из восьми человек, написавших или позвонивших в «Обелиск» по поводу спорного отрывка.

Спорного? Там двух мнений быть не могло: правда на стороне восьмерых знатоков латыни. Теперь вопрос был только в том, как замять это дело. Как заставить их забыть о том, что они вообще открывали это злосчастное издание с его дурацкой ошибкой.

Мастерс нажал на кнопку селектора и сообщил секретарше:

– Ладно. Пусть заходит.

А то иначе этот тип не уйдет. Будет торчать на парковке и поджидать его. Они такие, эти учёные мужи: уж чего-чего, а терпения им не занимать.

Дверь открылась, и вошёл высокий седой мужчина. На нём были старомодные очки земного фасона. В руке он сжимал портфель.

– Благодарю вас, мистер Мастерс, – сказал он. – Позвольте мне объяснить, сэр, почему наша организация считает эту ошибку столь серьёзной.

Он уселся в кресло и с готовностью расстегнул портфель.

– Не стоит забывать, что мы, в конце концов, живём в колонии. Все наши ценности, наши нравы и обычаи, наши культурные памятники – всё это пришло с Земли. МОКАКА считает, что, издав эту книгу…

– МОКАКА? – оборвал его Мастерс. Он впервые слышал это название, но всё равно мысленно застонал. По всей видимости, очередная ассоциация чокнутых крючкотворов, местных или с Земли, под микроскопом изучающих всю печатную продукцию.

«Межпланетное общество контроля за аберрациями культурных артефактов», – пояснил Брандис. – У меня при себе аутентичное земное издание «De Rerum Natura». Перевод Драйдена – тот же, что и в вашем местном издании. – Он произнёс «местном» так, точно это слово обозначало что-то паршивое, второсортное; как будто издательство «Обелиск» оскорбляло природу самим фактом своего существования. – Давайте посмотрим, где в ваш перевод вкрались интерполяции. Вначале изучите мой экземпляр, – он положил на стол раскрытую книгу в старой, истрепавшейся обложке голубого цвета, – где, как вы можете видеть, всё переведено корректно. А вот, сэр, тот же отрывок в вашем изложении. – На стол рядом с древней книжонкой лёг изысканный фолиант, украшенный мехом вуба.

– Позвольте, я позову нашего редактора, – сказал Мастерс. Он нажал на кнопку и сказал:

– Мисс Хенди, попросите Джека Снеда зайти ко мне.

– Да, мистер Мастерс.

– Сейчас я прочту текст аутентичного издания, – заявил Брандис. – Обратите внимание на стихотворный размер. Кхе-кхе…

Он прочистил горло, словно бы немного смущаясь, а затем продекламировал:

– Навеки сбросим груз мирских сует –
Страдать не может тот, кого уж нет.
Пусть рухнет небо, солнце сменит путь –
Закат эпох не тронет нас ничуть.

– Я знаю этот отрывок, – сухо ответил Мастерс. Он чувствовал себя уязвлённым: этот человек читал ему лекцию, будто мальчишке.

– Этих строк, – сказал Брандис, – в вашем издании нет. Вместо них там поддельное четверостишие – одному Богу известно, кто его сочинил. С вашего позволения я озвучу.

Он взял в руки издание «Обелиска», полистал, нашёл нужное место и начал читать:

– Навеки сбросив груз мирских сует,
Узрим: преград пред нами никаких уж нет.
Так смерть нам станет новою зарёй,
И мы к вершинам знаний путь продолжим свой.

Смерив Мастерса осуждающим взглядом, он захлопнул книгу.

– Что меня больше всего раздражает, – сказал Брандис, – в этом четверостишии изложена мысль, которая диаметрально противоположна философии всего произведения. Откуда взялись эти строки? Кто-то же их написал. Драйден к этому не причастен. Лукреций и подавно. – Он смотрел на Мастерса так, будто обвинял в этом литературном преступлении конкретно его.

Дверь в кабинет распахнулась, и вошёл Джек Снед, редактор.

– Он прав, – подтвердил Снед. – Причём это только одно из искажений; всего их порядка тридцати. Как стали приходить письма, я прошерстил весь текст. А сейчас начал просматривать остальные книги из нашего осеннего каталога. – Он добавил с явным недовольством в голосе: – Уже нашёл несколько таких же правок.

– Вы последним делали вычитку, перед тем как книгу отдали в набор, – сказал Мастерс. – В тексте были ошибки?

– Нет, я абсолютно в этом уверен, – ответил Снед. – Более того, я лично вычитывал гранки: там текст тоже был в порядке. Изменения появились, когда пришёл тираж из типографии, хоть я и не представляю, как такое возможно. Если быть точным, правки есть только в экземплярах с обложкой из меха. В книгах с обычным твёрдым переплётом перевод нормальный.

Мастерс пару раз моргнул.

– Но издание-то ведь то же самое. Их же печатали на одних и тех же станках. Да мы и не планировали изначально делать партию с дорогой обложкой; это уже потом, в последний момент посовещались с отделом продаж и решили переплести половину тиража в мех марсианского вуба.

– Очевидно, – сказал Снед, – мы чего-то об этом мехе не знаем.


Час спустя престарелый издатель и молодой редактор вошли в кабинет Лютера Саперштейна, торгового агента «Флолесс** инкорпорейтед» – фирмы, у которой их издательство закупило мех для производства обложек. Мастерс устало опустился в кресло.

– Давайте проясним один момент, – начал он без обиняков. – Что такое вубий мех?

– Ну, по сути, – сказал Саперштейн, – если рассматривать этот вопрос в том ключе, в каком вы его задали, – это мех, добытый из марсианского вуба. Я понимаю, джентльмены, это определение вам мало о чём говорит, но оно послужит своего рода ориентиром, аксиомой, отталкиваясь от которой уже можно строить более содержательные умозаключения. Чтобы вам стало понятнее, давайте я расскажу о природе вубьего меха. Этот мех ценится, помимо прочего, за то, что он крайне редок. А редок он потому, что вубы умирают очень редко. Я имею в виду, что убить вуба, даже больного или старого, практически невозможно. И даже после смерти вуба его шкура продолжает жить. Эта его особенность и делает вубий мех столь подходящим материалом для украшения дома, или, как в вашем случае, для переплетения ценных книг, которые будут передаваться из поколения в поколение…

Саперштейн бубнил и бубнил. Вздохнув, Мастерс уставился в окно. Сидевший позади него Снед внимательно слушал и делал таинственные пометки в блокноте; на его лице застыло выражение крайней задумчивости.

– Тот материал, что мы вам поставили, – продолжал Саперштейн, – когда вы обратились к нам – и заметьте, это вы обратились к нам, по собственной инициативе, – представляет собой отборнейшие, самые качественные шкуры из нашего ассортимента. Эти живые шкуры сами по себе, безо всякой дополнительной обработки отливают глянцем. Ни здесь, на Марсе, ни на Земле вы не найдёте ничего подобного. Если разорвать или поцарапать шкуру, она сама восстанавливается. Постепенно, месяц за месяцем, шкура разбухает и прибавляет в красоте – таким образом, со временем ваши книги принимают всё более роскошный вид, и их ценность возрастает в разы. Через десять лет качество этих обложек достигнет…

Снед перебил его:

– Так значит, шкура живая. Любопытно. А вуб, вы говорите, настолько проворен, что его нельзя убить?

Он глянул на Мастерса.

– Все тридцать с лишним правок, что я нашёл, так или иначе связаны с идеей бессмертия. Случай с Лукрецием показателен. В оригинальном тексте речь идёт о том, что жизнь человека – явление временное, и даже если он сумеет пережить смерть, это не важно, поскольку память о существовании в этом мире он навсегда утратит. А в искажённом переводе говорится о новой жизни, которая продолжает предыдущую. Как вы заметили, налицо явное расхождение с философией Лукреция. Вы ведь понимаете, что мы с вами наблюдаем? Мировоззрение чёртова вуба накладывается на взгляды авторов. Вот и вся разгадка.

Он умолк и вновь принялся царапать какие-то свои пометки.

– Как может обложка, – медленно проговорил Мастерс, – пусть даже неубиваемая, менять содержание книги? Текст уже напечатан, страницы разрезаны, склеены и сшиты. Это же бред. Даже если эта клятая шкура в самом деле жива – а мне в это верится с трудом. – Он уставился на Саперштейна. – Объясните мне, как она может жить? Чем она питается?

– Рассеянными в воздухе крошечными частичками пищи, – со всей учтивостью ответил Саперштейн.

Мастерс поднялся с кресла.

– Идёмте отсюда, – сказал он Снеду. – Это просто смешно.

– Она всасывает их через поры. – Саперштейн говорил очень серьёзно, едва ли не с упрёком.

Снед изучал записи и не спешил вставать вслед за своим руководителем. Он пробормотал:

– Некоторые из изменённых текстов просто потрясающи. Всё подогнано под доктрину вечной жизни, причём кое-где смысл изменён на противоположный, как у Лукреция, а иные правки незначительны, почти незаметны. Но главный вопрос вот в чём: имеем ли мы дело с сугубо личным мнением, или вуб действительно знает, как оно на самом деле? Взять, к примеру, поэму Лукреция. Это великое произведение, очень красивое, очень интересное – если говорить о поэзии. Но с точки зрения философии её посыл, возможно, ошибочен. Или нет. Не знаю. Это не моя работа. Я только редактирую книги, а не пишу их. Править авторский текст по своему вкусу – это в нашей профессии последнее дело. Но именно этим вуб, или его шкура, и занимается.

Саперштейн сказал:

– Было бы интересно узнать, стали ли тексты после этого лучше.


* «О природе вещей» (лат.)
** Flawless (англ.) - безукоризненный