Пожилой гневливый директор книжного издательства «Обелиск» рявкнул:

— Мисс Хэнди, мне незачем его видеть. Книга уже в печати. Если в тексте ошибка, теперь уже ничего не поделаешь.

— Но господин Мастерс, ведь это очень важная ошибка, — возразила мисс Хэнди. — Если, конечно, он прав. Господин Брендис говорит, что целая глава...

— Я читал письмо. И разговаривал с ним по видфону. Я знаю, что он говорит.

Мастерс подошёл к окну кабинета и мрачно уставился на унылую изъеденную кратерами поверхность Марса — в который раз за долгие годы. «Надо же, отпечатали и переплели пять тысяч экземпляров, — сокрушался про себя директор. — И половина с золотым тиснением, в переплёте из меха марсианского вуба. Отыскали самый изысканный, самый дорогой материал. Издание и так убыточное, а тут ещё это!»

Экземпляр книги лежал у него на столе: «О природе вещей» Лукреция в переводе Джона Драйдена*, написанном высоким, благородным слогом. Барни Мастерс сердито перелистал хрустящие белые страницы. «Кто бы мог подумать, что на Марсе найдутся такие знатоки древнего текста? — размышлял он. — А кроме того типа, который ждёт в приёмной, ещё семеро написали или позвонили в “Обелиск” насчёт сомнительного отрывка.

Сомнительного? Какие уж тут сомнения! Восемь местных учёных-латинистов все как один правы. Их просто нужно спровадить без лишнего шума, заставить забыть, что они вообще читали издание “Обелиска” и нашли этот злосчастный отрывок».

Нажав на столе кнопку селектора, Мастерс сказал секретарше:

— Ладно, пригласите его. — Иначе этот тип не уйдёт, так и будет сидеть под дверью. Учёные все такие; видно, терпение у них бесконечное.

Дверь открылась. В проёме возвышался седой господин в старомодных очках, какие носили на Терре, с портфелем в руке.

— Благодарю Вас, господин Мастерс, — сказал он, входя в кабинет. — Позвольте объяснить, сэр, почему моя организация считает ошибки, подобные этой, столь важным делом.

Он уселся у стола и быстро расстегнул молнию портфеля.

— Мы, в конце концов, планета колониальная. Все наши ценности, нравы, предметы материальной культуры и обычаи пришли к нам с Терры. ОХПИПАЦ считает, что печатая эту книгу...

— ОХПИПАЦ? — перебил Мастерс. Эту аббревиатуру он слышал впервые, и всё же тихо простонал. Явно какая-то контора чудаков, одна из многих. Бдят всю печать без разбора — и местную, марсианскую, и привозную с Терры.

— Общество хранителей против искажений и подделки артефактов в целом, — пояснил Брендис.

— Вот экземпляр «О природе вещей» с подлинным, правильным текстом в переводе Драйдена, как и ваше, местное, издание.

Слово местное он произнёс так, будто говорил о чём-то мерзком и второсортном, и Мастерс с досадой подумал, что печатая книги, «Обелиск» будто бы занимается чем-то гадким.

— Рассмотрим интерполяции, отсутствующие в подлиннике. Для начала прошу Вас ознакомиться с моим экземпляром, в котором фрагмент передан корректно. — Он выложил на стол старую потрёпанную книгу, отпечатанную на Терре, и раскрыл её перед Мастерсом. — Затем, сэр, прочтите тот же отрывок в экземпляре вашего издания. — Он положил большой роскошный фолиант в вубовом переплёте, выпущенный «Обелиском», рядом со своей ветхой синей книжкой.

— Я позову редактора. — Мастерс нажал кнопку селектора и сказал мисс Хэнди:

— Пригласите ко мне Джека Снида.

— Хорошо, господин Мастерс.

— В подлинном издании имеется следующее стихотворное переложение латинского текста. Кхм, — Брендис смущённо кашлянул и принялся читать вслух:

Свободу обретя от горя и мучений,
Без чувств, в небытии найдём мы утешенье.
Пусть небо поглотит моря, а море — сушу,
Стихий разгул бездвижья тела не нарушит.

— Я знаю этот отрывок! — гаркнул Мастерс. Он негодовал: этот тип отчитывает его, как ребёнка!

— Это четверостишие отсутствует в вашем издании. Вместо него бог знает откуда появляется вот эта сомнительная строфа. Вы позволите?

Он полистал роскошное издание в вубовом переплёте, выпущенное «Обелиском», нашёл нужное место и прочёл.

Свободу обретя от горя и от боли,
Что смертным не дано постичь в земной юдоли,
Мы умираем. И лишь тем познаем совершенство:
Наш срок земной — предвестник вечного блаженства.

Злобно сверкнув глазами на Мастерса, Брендис с шумом захлопнул вубовый фолиант.

— Но хуже всего всего то, — досадовал Брендис, — что смысл этого четверостишия диаметрально противоположен идее всей книги. Откуда оно взялось? Ведь кто-то его написал? Драйден этого не писал, а Лукреций и подавно.

Он глянул на Мастерса так, будто считал, что тот самолично придумал эту строфу.

Дверь открылась, и в кабинет вошёл редактор издательской фирмы Джек Снид.

— А он прав, — обречённо обратился Снид к своему шефу. — И это только одно изменение в тексте, а их тридцать, или около того. Я перелопатил всё с тех пор, как стали приходить письма. А сейчас занялся другими новинками из осеннего каталога.

И, крякнув, добавил:

— Нашёл изменения сразу в нескольких.

— Перед вёрсткой ты последний проверял рукопись. Тогда ошибки были? — спросил Мастерс.

— Ни в коем случае! И я лично прочитал гранки. Изменений там не было. Они появились только после того, как книги переплели, если хотите. Точнее в тех книгах, которые попали в вубовый переплёт с золотом. С обычными изданиями в картонном переплёте всё в порядке.

Мастерс поморгал.

— Но ведь они все вышли в одном тираже! Их печатали одновременно! Мы, кстати, не планировали дорогой элитный переплёт. Это обсуждалось в последнюю минуту, и канцелярия предложила нам выпустить половину издания в вубовом переплёте.

— Думаю, придётся как следует разобраться с этим мехом марсианского вуба, — заключил Джек Снид.

Через час Мастерс, постаревший и едва держащийся на ногах, вместе с редактором Джеком Снидом сидел перед Лютером Саперстином, торговым агентом кожзаготовительной фирмы «Безупречность Инкорпорейтед». Издательство «Обелиск» приобрело у этой фирмы вубовый мех, который пошёл на материал для книжных переплётов.

— Для начала объясните, — произнёс Мастерс уверенным профессиональным тоном, — что такое вубовый мех?

— По сути, в том смысле, в котором вы ставите вопрос, это мех марсианского вуба, — ответил Саперстин. — Понимаю, господа, что это мало о чём вам говорит. Будем, по крайней мере, считать это отправной точкой, аксиомой, с которой мы все согласны и которую можно взять за основу чего-то более существенного. Для пользы дела позвольте разъяснить вам природу самого вуба. Его мех высоко ценится, хотя бы потому, что весьма редок. А редок он, потому что вубы умирают не так уж часто. Я говорю о том, что убить вуба практически невозможно, даже больного или старого. И даже если вуба убить, его шкура останется живой. Именно это качество придаёт ему ценность как уникальному материалу для оформления домашнего интерьера или, как в вашем случае, для вечного переплёта, в котором бесценные книги никогда не обветшают.

Пока Саперстин долдонил, Мастерс вздохнул и устало поглядел в окно. Сидящий рядом редактор набрасывал какие-то загадочные записи с удручённой миной на моложавом энергичном лице.
Саперстин продолжал.

— Когда вы обратились к нам — и заметьте вы обратились к нам, мы вас не искали — мы поставили вам самые отборные шкуры безупречнейшего качества в нашем гигантском каталоге. Мех этих живых шкур переливается уникальным, присущим только ему блеском. Ни на Марсе, ни дома на Терре ничего подобного нет. Кожа сама восстанавливается, если её порвать или поцарапать. За несколько месяцев её мех становится гуще и гуще, поэтому обложки ваших томов постепенно сделаются всё роскошнее, и спрос на них будет постоянно расти. Через десять лет густой вубовый мех на переплётах этих книг...

Снид перебил:

— Значит шкура ещё живая. Интересно. Так вы говорите, вубы такие ловкие, что их фактически невозможно убить. — Он быстро глянул на Мастерса. — Все до одного изменения в тридцати с лишним экземплярах наших книг относятся к бессмертию. Исправления Лукреция весьма характерны. Исходный текст учит, что человек — существо преходящее, и даже если ему суждена жизнь после смерти, она ничего не значит, поскольку он не будет помнить о прошлом существовании. Вместо этого вдруг появляется подложный пассаж и бесцеремонно толкует о грядущей жизни в продолжение нынешней, что, как вы говорите, полностью противоречит всей философии Лукреция. Понимаете, что выходит? Вубова философия, будь она неладна, накладывается на философию разных авторов. Вот и всё. Начало и конец.

Он умолк и снова принялся царапать в блокноте.

— Но как может шкура, — настаивал Мастерс, — пусть даже вечно живая, влиять на содержание книги? Ведь текст уже отпечатан, страницы обрезаны, склеены и прошиты. Этого не может быть! Даже если переплёт, эта чёртова шкура в самом деле живая, я верю в это верю с большим трудом. — Он грозно взглянул на Саперстина.— И если она живая, то чем она жива?

— Микроскопическими частичками пищи в воздухе, — любезно ответил Саперстин.

Мастерс поднялся:

— Пошли. Это просто смешно.

— Она вбирает частички пищи через поры, — уточнил торговый агент. В его голосе слышалось достоинство и даже упрёк.

Вместо того, чтобы подняться вслед за шефом, Джек Снид продолжал изучать свои записи и задумчиво произнёс:

— Кое-что в исправленных текстах очень любопытно. В одних изменение прямо противоположно исходному содержанию — и замыслу автора, как вышло с Лукрецием, а в других исправления, если можно так выразиться, очень тонкие, едва заметные, и тексты подстроены под философию вечной жизни. В сущности, вопрос стоит так. Имеем ли мы дело с мнением одной конкретной формы жизни или же вуб действительно знает, о чём говорит? Взять, например, поэму Лукреция. Великое произведение, прекрасное и очень интересное с точки зрения поэзии. Но, может быть, как философия оно неверно. Не знаю. Я этим не занимаюсь. Я только редактирую книги, а не пишу их. Последнее дело редактора — самовольно на собственный вкус переписывать авторский текст. Но как раз вуб, или во всяком случае его шкура, так и поступает.

На этом он умолк.

Саперстин осведомился:

— Было бы интересно знать, добавила ли она что-нибудь стоящее.


---------------------------------------
*Джон Драйден (1631 – 1700) — английский поэт, драматург, критик. Многие годы занимался переводами. Его перевод на английский язык поэмы Лукреция «О природе вещей» считается одной из вершин английского переводческого искусства.