Президент издательства «Обелиск», человек в годах, пребывал в скверном настроении. Раздраженным тоном он произнес:


- У меня нет ни малейшего желания с ним встречаться, мисс Хэнди. Книга уже вышла. И даже если там обнаружилась ошибка, ее уже не исправишь.


- Но если он прав, то ошибка действительно серьезная, - сказала мисс Хэнди. - Мистер Брэндис заявляет, что вся глава…


- Да читал я его письмо! И по видеофону с ним говорил. Мне известны его претензии.


Мастерс подошел к окну и задумался, глядя на высохшую, изрытую кратерами поверхность Марса – пейзаж, не менявшийся десятилетиями. «Отпечатано пять тысяч экземпляров, - пронеслось у него в голове. – Половина - в переплете из меха марсианского уаба, с золотым тиснением. Самый изысканный и дорогой материал, который только можно представить. И так уже потратили больше денег, чем ожидалось, а теперь еще и это!»


Один экземпляр лежал у него на столе. Лукреций, «О природе вещей», в великолепном переводе Джона Драйдена. Барни Мастерс принялся нервно листать шелестящие белые страницы. Уму непостижимо, откуда на Марсе взялись знатоки древних текстов. Причем помимо человека, ожидающего в приемной, еще семеро написали или позвонили в «Обелиск» с жалобами на спорный отрывок. Хотя надо признать, ничего спорного в нем не было. Восемь местных латинистов были абсолютно правы. Поэтому сейчас надо просто сделать так, чтоб они поскорее оставили его, Мастерса, в покое и забыли, что вообще когда-либо читали выпущенное «Обелиском» издание.


Мастерс нажал кнопку интеркома и бросил секретарше:


- Пусть войдет.


Иначе от гостя не избавиться. Будет караулить возле офиса. Эти чудаки ученые наделены безграничным терпением.


В дверях возник высокий седовласый мужчина: в руке портфель, на носу старомодные очки – такие когда-то носили на Земле.


- Благодарю вас, мистер Мастерс, - сказал он, шагнув в кабинет. – Позвольте объяснить, почему наша организация считает данную ошибку столь серьезной.


Посетитель уселся на стул, резким движением открыл портфель.


- Нельзя забывать, что мы являемся колониальной планетой. Кому мы обязаны нашими ценностями, нравами, артефактами, традициями? Земле! По мнению КВИПА, изданный вами тираж…


-КВИПА? – перебил Мастерс. Он впервые слышал о такой организации. Наверняка из тех бдительных учреждений, которым не лень совать нос во все, что вышло из печати здесь, на Марсе, или прибыло с Земли. Он тяжело вздохнул.


- Комитет по выявлению искажений и поддельных артефактов, - объяснил Брэндис. – У меня с собой аутентичный экземпляр, выпущенный на Земле. В переводе Драйдена, как и ваше местное издание.


Он сделал ударение на слове «местное», и это прозвучало так, будто «Обелиск» занимался в книгоиздательстве чем-то сомнительным и второсортным. Мастерс почувствовал себя оскорбленным.


- Давайте рассмотрим появившиеся интерполяции, - продолжал ученый. - Прежде ознакомьтесь с моим экземпляром, - он открыл видавшую виды книжку земного выпуска и положил ее перед Мастерсом. – В нем все правильно. А затем, сэр, прочитайте тот же отрывок в своем издании.


Рядом с древней голубой книжицей очутился шикарный, внушительный фолиант в переплете из меха уаба, выпущенный «Обелиском».


- Я вызову нашего редактора, - сказал Мастерс, нажимая кнопку интеркома. – Мисс Хэнди, пусть Джек Снид зайдет прямо сейчас.


- Хорошо, мистер Мастерс.


- При цитировании аутентичных изданий важно соблюдать ритмический рисунок стиха, - пояснил Брэндис. – Я сейчас настроюсь… Кхм, кхм… - он застенчиво откашлялся в сторону и начал декламировать:


- Сбросим оковы мы боли и горя.
Смешаны пусть небеса, твердь и море,
Чувствам не быть, ибо нас ведь не будет.
Смерть обездвижит, навеки остудит.


- Я знаком с этим отрывком, - процедил Мастерс. Его задевал учительский тон Брэндиса.


- Почему-то в вашем издании это четверостишие отсутствует, - продолжил гость. - Вместо него, бог знает откуда, появилась вот эта фальшивка. Разрешите, - пролистав роскошный экземпляр в меховом переплете, он нашел нужное место и зачитал вслух:


- Сбросим оковы мы горя и боли.
В плену на земле не познать вкуса воли.
Смерть испытав, мы шагнем за пороги,
Будут открыты к блаженству дороги.


Подняв взгляд на Мастерса, Брэндис захлопнул книгу.


- Самое неприятное, что новоявленное четверостишие явно противоречит по смыслу идее всего произведения. Откуда оно вообще взялось?! Ведь кто-то его сочинил! Драйден не сочинял, Лукреций не сочинял… - он испытующе посмотрел на издателя, будто подозревая, что четверостишие вышло из-под его пера.


Дверь отворилась, впуская редактора Джека Снида, который слышал последнюю фразу Брэндиса.


- Он прав, - обреченно сказал Снид, кивая в сторону гостя. – И если бы речь шла только об одной ошибке, а их около тридцати! Я уже всю книгу успел перелопатить с тех пор, как эти жалобы стали поступать. А недавно принялся за тексты, стоящие в очереди на печать, и в некоторых из них тоже обнаружил изменения.

- Вы же были последним, кто вычитывал текст перед тем, как отправить его наборщикам. Ошибки были уже тогда? - поинтересовался Мастерс.


- Конечно, нет, - ответил Снид. - И гранки я правил лично. Там тоже не было никаких изменений. Они появились лишь в готовых, переплетенных экземплярах, как бы странно это ни звучало. А точнее, в экземплярах в меховом переплете. В книгах с обычными обложками все в порядке.


Мастерс прищурился:


- Но они все одного издания. Печатались вместе. Мы, кстати, сначала и не планировали использовать эксклюзивные дорогостоящие переплеты. Все решилось в последнюю секунду. Коммерческий отдел предложил половину тиража сделать в переплете из меха уаба.


- Чувствую, нам придется хорошенько изучить тему этого марсианского зверя, - подытожил Снид.


Часом позже почтенный Мастерс и редактор Снид уже сидели напротив Лютера Саперштейна, представителя компании «Идеальные шкуры Инкорпорейтед» - именно у них «Обелиск» закупил мех марсианского уаба для своих книг.


- Итак, - деловым тоном начал Мастерс, – что есть мех уаба?


- Прежде всего, - сказал Саперштейн, - если отвечать на поставленный вами вопрос, это мех марсианского животного под названием уаб. Ну да, это мало о чем вам говорит, джентльмены, но, во всяком случае, это хоть какая-то точка отсчета, постулат, с которым никто не будет спорить. Мы сможем от этого отталкиваться, чтобы достичь более глубокого понимания темы. Полагаю, будет полезным, если я немного введу вас в курс дела относительно самого уаба. Шкуры уаба встречаются крайне редко, и это одна из причин, почему они так ценятся. Видите ли, уабы редко умирают. Да-да, убить уаба практически невозможно, пусть даже больного или старого. А если это все-таки происходит, то его шкура продолжает жить. Такое уникальное качество можно использовать в интерьерах домов или, как в вашем случае, в переплетах драгоценных, вечных книг, которым суждено пережить испытание временем.


В ходе этого монотонного повествования Мастерс вздыхал, ерзал на стуле и украдкой поглядывал в окно. Редактор Снид сидел рядом и что-то строчил у себя в блокноте. Его моложавое, подвижное лицо выражало озабоченность.


- В проданную вам партию шкурок, - разъяснял Саперштейн, - кстати, заметьте, вы сами пришли к нам с заказом, мы за вами не бегали, так вот, в ту партию были включены безупречные образцы, тщательно отобранные из нашего гигантского ассортимента. У живых шкурок потрясающий глянец, их ни с чем не спутаешь ни на Марсе, ни на Земле. Царапины и прочие повреждения им не страшны – кожа способна сама восстанавливаться. Со временем она покрывается все более богатым ворсом, что делает ваши фолианты еще роскошнее, а, значит, увеличивает спрос на них. Лет через десять …


Тут вмешался Снид:


-Ага, шкурка, выходит, до сих пор жива. Очень интересно. А уаб, говорите, такой изворотливый, что убить его практически невозможно? - он бросил взгляд на Мастерса. – Абсолютно все изменения, а их тридцать с лишним, появившиеся в наших книгах, касаются бессмертия. Что писал Лукреций? Что человек смертен, что если и существует загробная жизнь, то для него это ничего не значит, ибо того, что было прежде, он не помнит. В новоявленных же пассажах четко говорится о будущей жизни, обусловленной жизнью нынешней, что, как вы понимаете, идет совершенно вразрез с философией Лукреция. Вы осознаете, что произошло? Мнение этого чертового уаба вытеснило идеи различных авторов. Вот так. Ни больше, ни меньше, - он вдруг замолчал и вновь углубился в свои заметки.


- Но как может шкура, - Мастерс обвел присутствующих вопрошающим взглядом, - пусть и бессмертная, влиять каким бы то ни было образом на содержание книги? Текст напечатан, листы обрезаны, проклеены и прошиты. В общем, это абсурд! Ладно, допустим, эта обложка, то бишь шкура, зачем мы только с ней связались, действительно жива, в чем я глубоко сомневаюсь,


- Мастерс уставился на Саперштейна. - Чем она тогда питается?


- Мельчайшими частицами пищи, находящимися в виде взвеси в атмосфере, - терпеливо объяснил Саперштейн.


- Хватит с меня этой нелепицы, - Мастерс решительно поднялся.


- Она вдыхает частицы через поры, - важно и с легкой укоризной добавил Саперштейн.


Джек Снид не спешил подниматься вслед за шефом. Уткнувшись в свои записи, он задумчиво сказал:


- Некоторые из исправленных текстов просто восхитительны. Порой оригинальный отрывок, а с ним и идея автора, изменяется кардинальным образом, как в случае с Лукрецием. Порой же изменения практически незаметны, я бы сказал, неуловимы, если речь идет о текстах, созвучных доктрине вечной жизни. Вопрос же в следующем. Мы имеем дело просто с точкой зрения отдельного вида, или же уаб говорит о том, что действительно существует? Возьмем, к примеру, сочинение Лукреция – великолепное, глубокое, красивое в плане поэзии. Но с философских позиций оно может оказаться ошибочным! Хотя не мое это, конечно, дело. Я ведь всего лишь редактирую книги, но не пишу их. Чего точно не должен делать хороший редактор, так это интерпретировать автора по-своему. Но именно этим занимается уаб, ну, или оставшаяся от него шкура, - Снид замолчал, а Саперштейн задумчиво произнес:


- Было бы интересно узнать, добавил ли он что-нибудь действительно ценное…