Под чужой обложкой.


Пожилой и сердитый президент «Книг Обелиска» буркнул раздраженно:


- Мисс Хэнди, я не хочу его видеть. Книга уже в печати. И если с текстом что-то не так, мы все равно уже ничего не сможем сделать.


- Но мистер Мастерс, - возразила мисс Хэнди, - сэр, это слишком серьезная ошибка. Если он прав. Мистер Брандис требует, чтобы целая глава…


- Я читал его письмо. Я также говорил с ним по видеофону. Я знаю, что он требует.


Мастерс подошел к окну своего офиса, угрюмо разглядывая бесплодную, покрытую кратерами поверхность Марса, которая представала его взору уже много десятилетий.


Он думал о том, что пять тысяч копий находятся в печати. Там же выполняется переплет книг. И половина из них будет с обложкой, выполненной из шкуры ваба, с золотым тиснением. Самый изысканный и дорогой материал, которым они только располагают. И они уже потеряли деньги на выпуске книги, а теперь ещё это.


На рабочем столе лежала копия книги. «О природе вещей» Лукреция, в возвышенном и благородном переводе Джона Драйдена. Барни Мастерс со злостью перелистал хрустящие белые страницы. Мог бы кто-нибудь ожидать, что кто-то на Марсе будет так хорошо знать эту древнюю поэму, размышлял он. И человек, ожидающий в приемной, был тем самым одним из восьми, кто в довольно спорном контексте говорил или писал о «Книгах Обелиска».


Спорном? Никаких споров. Восемь местных знатоков латинского языка были правы. Просто напросто тихонько выдворить их, забыть, что они когда-либо изучали издания «Обелиска», нашаривая все проблемные места.


Нажав на кнопку внутренней связи, Мастерс сказал секретарю: «Ладно, впускай его». Он бы все равно никогда не ушел; этот тип людей будет стоять до последнего. Ученые, в основном, были такие же. Казалось, их терпение поистине безгранично.


Дверь открылась и в проеме замаячил высокий мужчина с волосами пепельного оттенка, очками в старомодном стиле планеты Терра и портфелем в руке.


- Благодарю вас, мистер Мастерс, - проговорил он, входя. – Позвольте мне объяснить, сэр, почему моя организация считает эту ошибку настолько серьезной.


Он без приглашения сел в кресло у стола и быстро открыл портфель.


- Мы, в конце концов, планета-колония. Все наши ценности, нравы, обычаи и материальная культура исходят от Терры. ЗОФИПВА считает, что ваше издание этой книги…


- ЗОФИПВА? – перебил его Мастерс. Он никогда об этой организации не слышал, но тем не менее, тяжело вздохнул. Очевидно, одна из многих бдительных и причудливых организаций, которые пристально изучают все, что выходит в издательствах. Либо находящиеся здесь, на Марсе, либо прибывающие с Терры.


- «Защита От Фальсификации И Подделки Всех Артефактов», - объяснил Брандис. – У меня с собой подлинное и достоверное издание «О природе вещей» с Терры, в переводе Драйдена, как и ваше местные экземпляры.


Он сделал ударение на слове «местные», намекая на их второсортность. Как будто, подумал Мастерс, печатая книги, «Обелиск» совершал нечто отвратительное.


- Позвольте нам принять во внимание недостоверные вставки. Вы побудили меня изучить мой первый экземпляр… - он положил потрепанную и старую книгу, выпущенную на Терре на стол Мастерса. - …который является более верным. И затем, сэр, экземпляр вашего издания, тот же самый отрывок.


Рядом с маленькой древней голубой книжкой, он положил красивую и большую копию, отпечатанную в «Книгах Обелиска», в переплете из шкуры ваба.


- Позвольте мне позвать моего редактора, - сказал Мастерс. Он снова нажал на кнопку внутренней связи и попросил мисс Хэнди:


- Пригласите, пожалуйста, ко мне Джека Снида.


- Хорошо, мистер Мастерс.


- Цитата из подлинного издания, - проговорил Брандис. – Мы получили метрический перевод с латинского. Гм, - он прочистил горло и принялся громко читать:


«Мы должны быть свободны от боли и горя;
Мы не будем чувствовать и не будем жить.
Хоть земля в морях и моря в небесах потеряны,
Не должны мы двигаться, а должны быть брошены.»


- Я знаю отрывок, - резко и раздраженно произнес Мастерс; этот парень читал ему лекцию, как малому ребенку.


- Четверостишье отсутствует в вашем издании, - заметил Брандис. – И вот это фальшивое четверостишье – Бог знает какого происхождения – появилось на его месте. Позвольте мне, - с этими словами, он взял роскошное издание «Обелиска» с обложкой из шкуры ваба, пролистал страницы, находя нужное место и прочитал:


«Мы должны быть свободны от боли и горя;
Их с Земли человек не увидит и не оценит.
Однажды погибнув, мы постигли моря, от них узнав:
На Земле пребыванье нам дарит большое блаженство.»


С презрением посмотрев на Мастерса, Брандис громко захлопнул книгу.


- Что больше всего раздражает, - сказал он, - так это то, что это четверостишье проповедует полностью противоположный смысл, чем в оригинале. Откуда оно взялось? Кто-то написал его; Драйден не писал, как впрочем, и Лукреций.


Он посмотрел на Мастерса так, как будто Мастерс лично дописал четверостишье.


Дверь открылась и в кабинет вошел редактор книжного издания, Джэк Снид.


- Книга в порядке, - сказал он своему шефу совершенно безропотно. – И это всего лишь одно изменение в тексте в тридцати книгах или около того. Я «перекопал» всю поэму с того момента, как начали поступать письма. И сейчас я работаю над последними из них, - и он добавил, ворча – Я нашел изменения ещё в нескольких экземплярах.


- Вы были последним редактором, кто проверял копию, перед тем, как её отправили в печать. Эти ошибки были в ней? – спросил Мастерс.


- Нет, конечно, - ответил Снид. – Я лично проверял гранки; в них не было никаких изменений. Они не появлялись до тех пор, пока книги не были полностью готовы – переплет, обложка – если это вообще имеет смысл. Или, более точно, с изменениями были книги с обложкой из шкуры ваба и золотым тиснением. Те, которые выпустили в обыкновенной мягкой обложке – в полном порядке.


Мастерс моргнул.


- Но ведь это одно и то же издание! Они печатались вместе. Мы, вообще-то, не планировали эксклюзивный и дорогой переплет. Мы обговорили этот вариант в самую последнюю минуту и в бизнес-офисе предложили половину тиража выпустить в обложке из шкуры ваба.


- Я думаю, - сказал Снид, - нам стоит уделить пристальное внимание к обложкам из шкуры марсианских вабов.


Через час, шатающийся от усталости Мастерс, в сопровождении редактора Джэка Снида, сидел напротив Лютера Сэперстейн, агента фирмы по заготовке шкур «Флоулесс Инкорпорейтид»; от них «Книги Обелиска» получали шкуры ваба, из которых изготавливали обложки для книг.


- Начнем с самого начала, - сказал Мастерс быстрым, профессиональным тоном. – Что такое шкура ваба?


- По существу, - ответил Сэперстейн, - в том смысле, в каком вы задаете вопрос, это шкура марсианского животного, ваба. Я знаю, джентльмены, это не дает вам полной информации, но это, по меньшей мере, ориентир, постулат, с которым мы все можем согласиться. С этого момента, мы можем начать строить что-то более внушительное. Чтобы я мог помочь вам, нам нужно разобраться в природе и характере ваба. Его шкура ценится потому, – а так же и по ряду многих других причин – что она редкая. Шкура ваба очень редкая из-за того, что вабы очень редко умирают. Этим я хочу сказать, что убить ваба практически невозможно – только, если животное больное или старое. И после того, как ваб убит, его шкура не теряет никаких своих свойств и словно продолжает жить. Это её качество делает шкуру уникальной по своей ценности, для домашнего декорирования, или, в вашем случае, для переплета книг, что делает их бесценными, потому что они хранятся невероятно долго.


Мастерс вздохнул, тупо уставившись в окно и слушая монотонное жужжание Сэперстейна. Рядом с ним, редактор делал какие-то быстрые и непонятные заметки с хмурым выражением на молодом, энергичном лице.


- То, что мы вам предложили, - продолжал Сэперстейн, - когда вы пришли к нам – запомните: это вы пришла к нам; мы вас не искали – так вот, наше предложение состояло из самых отборных и лучших шкур, которые были в наших гигантских запасах. Эти шкуры сами по себе блистают уникальным сиянием; ничто на Марсе или даже на Терре не сравнится с ними. Если поцарапать или порвать её, то шкура восстановится сама через время. Она растет, и через многие месяцы она будет увеличиваться и увеличиваться в размерах, и поэтому, обложки вашего объема со временем станут предметом роскоши и следовательно, будут пользоваться большим успехом. Через десять лет, огромные стопки высокого качества, полученные от книг с обложкой из шкуры ваба…


- Итак, шкуры до сих пор «живы», - прервал его Снид. – Интересно. И ваб, по вашим словам, настолько ловкая тварь, что её почти невозможно убить, - он бросил быстрый взгляд на Мастерса. – Каждое из тридцати странных искажений текста в наших книгах имеет связь с бессмертием. У Лукреция самое обычное исправление; подлинный текст учит тому, что человек не вечен и даже если у него будет жизнь после смерти, все это будет неважно, потому что у нас не останется воспоминаний о нашем существовании здесь. И у нас выходит книга с искаженным отрывком и однообразные разговоры о будущей жизни основываются на нем. И как вы говорите, это полная противоположность философии Лукреция. Вы осознаете, что становится перед нами, правда? Чертова философия вабов накладывается на философию разных авторов. И это так; начало и конец, - он замолчал и продолжил делать свои заметки в тишине.


- Как может шкура, хоть и вечно живущая, оказывать влияние на содержание книги? – задал вопрос Мастерс. – Текст уже отпечатан – листы разрезаны, склеены и сшиты – это против разума. Даже если обложка, эта чертова шкура, действительно жива, я с трудом могу в это поверить, - он посмотрел на Сэперстейна. – Если она живая, то как она живет?


- Мельчайшие частицы пищи, летающие в воздухе, - вежливо ответил Сэперстейн.


Мастерс встал и сказал:


- Идем. Это просто смешно.


- Она вдыхает частицы, - несколько упрекающее сказал Сэперстейн, повышая тон. – Через поры.


Продолжая изучать свои заметки и игнорируя собравшегося уходить шефа, Снид задумчиво проговорил:


- Некоторые из измененных текстов просто замечательные. Они колеблются от полного изменения оригинального смысла книги – и авторского замысла – как в случае с Лукрецием, до неуловимых и практически невидимых изменений – значения одного слова – содержания текста в соответствии с учением теории бессмертной жизни. Перед нами встает вопрос: столкнулись ли мы с мнением определенной формы жизни, или же вабы действительно знают о чем говорится? Вот например, поэма Лукреция: великая, очень красивая и интересная – но со стороны поэзии. Но со стороны философии, она может быть неверной. Я не знаю. Да и это не моя работа: я редактирую книги, а не пишу их. Последнее, что должен делать хороший редактор – так это излагать авторский текст по своему усмотрению. Но именно этим и занимает ваб, или тот, кто живет в шкуре ваба, - и он снова замолчал.


- Это будет очень интересной темой для изучения, особенно, если она придаст шкуре ещё большую ценность, - сказал Сэперстейн.