Переплет


(Филип К. Дик)


Ставший с годами более вспыльчивым, директор издательства «Обелиск» перешел на резкий тон:


— Мне нечего с ним обсуждать, мисс Хенди. Поздно исправлять ошибки, когда все уже в печати.


— Но мистер Мастерс, — не сдавалась секретарша. — Ошибки ведь не мелкие. Что, если он прав? Мистер Брендис утверждает, что целая глава…


— Я читал его письмо и говорил с ним по видеофону. Я знаю, что он утверждает, — отрезал директор и отошел ко окну, мрачно глядя на давно приевшийся марсианский пейзаж, все такой же пустынный и щербатый.


Полностью готово пять тысяч экземпляров, проносилось у него в голове. Половина из них в переплете из тисненой золотом шкуры уаба, самого изысканного и дорогого материала, который только нашелся. Столько денег и так уже потеряли на этом издании, не хватало теперь этого.


Барни Мастерс взял со стола образец книги и стал раздраженно перелистывать хрустящие белые страницы. Поэма Лукреция «О природе вещей» в превосходном переводе Джона Драйдена. Кто бы мог подумать, что на Марсе найдется знаток такого древнего автора? Однако человек, ожидавший в приемной, был не единственным. Еще семь филологов обращались в «Обелиск» по поводу спорного отрывка.


Спорного? Да никто же не спорит. Эти местные латинисты правы. Нужно просто сделать так, чтобы они не поднимали шума и вообще забыли, что когда-либо видели наше издание и этот испорченный фрагмент. Сами они не отступят. У этих ученых терпения хоть отбавляй. Готовы часами выжидать, припарковавшись снаружи.


Директор нажал кнопку внутренней связи и сказал секретарше, что она может впустить посетителя. Дверь в кабинет открылась, и на пороге показался высокий седой мужчина в старомодных землянских очках. В руке он сжимал портфель.


— Благодарю, что согласились принять, мистер Мастерс, — сказал он, направляясь к столу. — Позвольте объяснить, почему наша организация считает подобные ошибки критичными.


Мужчина сел напротив директора и ловко расстегнул портфель.


— Наша планета — всего лишь колония. Свои ценности, нравы, обычаи и культурные памятники мы унаследовали от земной цивилизации. ГВИФАK полагает, что выход вашего издания…


— ГВИФАK? — простонал Мастерс, хотя слышал это название впервые.


— Группа по выявлению искаженных и фальсифицированных артефактов культуры.


Должно быть, очередная кучка фанатиков, предположил директор. Изучают под микроскопом все, что вышло здесь или поступило с Земли.


— Я захватил с собой подлинный земной образец «О природе вещей». Текст в драйденовском переводе, как и ваш местный вариант. — Брендис сделал ударение на слове «местный», и директору послышался упрек в адрес «Обелиска», будто они издавали не книги, а что-то сомнительное и второсортное.


Филолог раскрыл старое, потрепанное земное издание и положил перед Мастерсом.


— Давайте сравним. Просмотрите сначала мой экземпляр, где текст набран верно. А потом свой, тот же отрывок.


И рядом с небольшим антикварным изданием в синей обложке Брендис положил крупноформатное «местное», в красивом переплете из шкуры уаба.


— Секунду, я вызову редактора, — сказал Мастерс, дотягиваясь до внутреннего телефона. — Мисс Хенди, скажите Джеку Сниду, чтобы зашел ко мне.


— Да, мистер Мастерс.


Филолог продолжил:


— Если взять оригинальный метрический перевод с латыни, то мы имеем следующее, — он смущенно откашлялся и стал декламировать вслух:


Так и когда уже нас не станет, когда разойдутся
Тело с душой, из которых мы в целое сплочены тесно,
С нами не сможет ничто приключиться по нашей кончине,
И никаких ощущений у нас не пробудится больше…


— Текст мне знаком, — грубо прервал его Мастерс. Книгоиздатель чувствовал себя уязвленным: ему читали лекцию, как первокурснику.


— Этого четверостишия, — заявил Брендис, — в вашей версии нет. Вместо него вставлены другие, совершенно не понятно откуда взявшиеся строки. Позвольте, я процитирую. — Он открыл роскошный марсианский экземпляр и, найдя нужное место, зачитал:


Так и когда уже нас не станет, когда разойдутся
Тело с душой, о которой земляне едва ли что знают,
После ухода из этого мира мы скинем оковы
И наконец окунемся в безбрежное, вечное счастье.


Не спуская глаз с оппонента, Брендис захлопнул книгу.


— А самое возмутительное — это то, что смысл вставленного четверостишия диаметрально противоположен концепции всей поэмы. Откуда оно вообще там взялось? Драйден его не вставлял. Лукреций тоже. Не само же оно написалось? — Брендис посмотрел на директора, как на главного подозреваемого.


Эту сцену застал вошедший в кабинет Джек Снид.


— Он прав, — спокойно признал редактор, обращаясь к Мастерсу. — Причем в тексте еще около тридцати подобных вставок. Я перелопатил всю поэму после того, как начали поступать жалобы. Сейчас решил пройтись по нашему осеннему каталогу. Проверяю другое из недавно вышедшего… Кое-где, — ворчливо добавил он, — тоже есть изменения.


— Джек, вы последний проверяли текст перед сдачей в набор, — рассуждал директор. — Тогда эти вставки были?


— Нет, ни одной. Более того, я лично вычитывал гранки. Там тоже все было в порядке. Это может показаться невероятным, но изменения появились только в уже переплетенных экземплярах. Точнее, в тех, которые переплетены тисненой шкурой уаба. Те, что в обычной твердой обложке, — без изменений.


Мастерс прищурился.


— Но ведь все эти книги из одного тиража и вышли из-под одного пресса. Мы вообще не планировали готовить дорогое подарочное издание. Решение было принято в самый последний момент, и тогда коммерческий отдел предложил половину книг выпустить в эксклюзивном переплете.


— Думаю, нам стоит кое-что выяснить насчет этих марсианских шкур, — отозвался редактор.




Час спустя Джек Снид и пытающийся усмирить одышку Мастерс сидели напротив Лютера Сейперстейна, торгового агента корпорации «Флолис», которая занималась поставкой кожевенно-мехового сырья. Именно у нее «Обелиск» и закупил шкуры уаба для выпуска подарочных изданий.


— Так что из себя они представляют? — сразу к делу перешел Мастерс.


— Вообще, если прямо отвечать на поставленный вопрос, это выделанные шкуры марсианского уаба, — ответил Сейперстейн. — Я знаю, что вам это мало о чем говорит, джентльмены. По крайней мере, у нас уже есть отправная точка. Так сказать, аксиома, на которой можно строить что-то более вразумительное. Для начала позвольте объяснить, чем уникальны сами уабы. Их шкуры сложно достать, и отчасти поэтому они такие дорогие. А достать их сложно, потому что уабы очень редко умирают. То есть убить уаба, даже больного или старого, почти невозможно. Если же это все-таки удается, его шкура не гибнет вместе с ним, что особенно ценится в интерьерном дизайне и, как в вашем случае, в издательском деле: когда речь идет о переплете ценных книг, рассчитанных на долгое хранение.


Мастерс тоскливо смотрел в окно и перемежал монотонный рассказ Сейперстейна вздохами. Рядом его молодой энергичный редактор стенографировал с хмурым лицом.


— По вашему запросу — а инициатива была с вашей стороны, — напомнил Сейперстейн, — мы отобрали самые лучшие образцы из нашей огромной коллекции. Эти живые шкуры с необыкновеннейшим отливом не имеют аналога ни на Марсе, ни на Земле. В случае разрыва или царапины шкура восстанавливается самостоятельно. Спустя месяцы роскошный ворс становится гуще, поэтому ваши книги только прибавляют в качестве и, соответственно, в цене. Через десять лет их стоимость…


— Значит, шкура продолжает жить сама по себе, — перебил Снид. — Интересно. А уаб настолько ловок, что практически неуязвим, — он метнул взгляд на Мастерса. — Лукреций, в классической редакции своей поэмы, говорит о том, что жизнь конечна, а если душа и переживает смерть, то теряет память о своем земном воплощении. Этому полностью противоречит каждая из тридцати с небольшим поправок, которые появились в нашем издании. Во всех однозначно говорится о бессмертии и о связи этого существования с жизнью по ту сторону. Разве вы не понимаете, в чем дело? Философия уаба, будь он неладен, наслоилась на философию автора. Вот и вся история. — Снид умолк и продолжил делать записи.


— Как шкура, пусть даже вечно живая, могла изменить содержание отпечатанной книги, — недоумевал Мастерс, — когда все сфальцовано, разрезано и скреплено? Это уму непостижимо. В то, что чертова шкура и вправду жива, я еще могу поверить, но в это… — он остановил глаза на Сейперстейне. — Если она жива, чем она питается?


— Мельчайшими частицами питательных веществ в воздухе, — вежливо ответил Сейперстейн.


Мастерс поднялся.


— Абсурд какой-то. Мы уходим.


— Она вдыхает частицы через поры, — с достоинством и укоризной закончил Сейперстейн.


Джек Снид тем временем просматривал свои заметки и в отличие от директора уходить пока не собирался.


— Некоторые исправления в текстах удивительны, — сказал он задумчиво. — Встречаются замены, как в поэме Лукреция, которые полностью переворачивают смысл, а там, где авторская идея близка доктрине вечной жизни, поправки более тонкие, едва заметные, если можно так выразиться. Вопрос вот в чем. Перед нами позиция одной конкретной жизненной формы или уаб действительно знает, о чем говорит? Возьмем, опять же, текст Лукреция. Никто не отрицает его поэтических достоинств: очень искусно, очень красиво, очень интересно. Однако его философия может быть ошибочной. Не берусь судить. Это не моя работа. Я всего лишь редактирую книги, а не пишу их. Хороший редактор не будет вкраплять в чужой текст личное мнение. Но именно это и делает уаб, вернее шкура, которая после него осталась.


Снид замолчал.


— Любопытно, добавило ли это ценности, — поинтересовался Сейперстейн.