(Филип Киндред Дик)
Не по обложке.


Президент Компании «Обелиск букс» был раздражительным пожилым человеком.


– Я не хочу его видеть, мисс Хэнди, – сказал он недовольно. – Книга уже в печати. Если в тексте какая-то ошибка, сейчас мы ничего не можем с этим сделать.


– Но мистер Мастерс, – возразила мисс Хэнди, – если он прав, то это очень серьезная ошибка, сэр. Мистер Брэндис утверждает, что целая глава…


– Я читал его письмо, а также разговаривал с ним по видеофону. И я знаю, что он утверждает. Мастерс подошел к окну своего кабинета, угрюмо глядя на бесплодную, испещренную кратерами поверхность Марса, пейзаж, ставший для него привычным за многие десятилетия.


«Пять тысяч экземпляров напечатано и переплетено, – подумал он. – И из них половина отделана марсианским ваба-мехом с золотым тиснением. Самый изысканный и дорогой материал, который нам удалось найти. Мы уже потратили деньги на издание, как вдруг это…»


На его столе лежал экземпляр книги. Лукреций. «О природе вещей» в прекрасном возвышенном переводе Джона Драйдена. Барни Мастерс отошел от окна и сердито перелистал хрустящие белые страницы.


«Весьма неожиданно, что кто-то на Марсе так хорошо знает этот древний текст, – размышлял он. – И человек, ожидающий в приемной, – лишь один из восьми, сообщивших в «Обелиск Букс» о спорном отрывке. Спорном? Здесь нет ничего спорного. Восемь местных знатоков латыни несомненно правы. Вопрос лишь в том, как заставить их отступить по-тихому, забыть, что они когда-либо читали издание «Обелиска» и обнаружили этот сомнительный отрывок.


Нажав на кнопку внутренней связи на своем столе, Мэстерс сказал секретарю в приемной:


– Хорошо, впустите его.


В противном случае этот человек никогда не уйдет. Люди такого типа могут торчать под дверью часами. Подобным умникам, как правило, нравится это, словно они обладают бесконечным терпением.


Дверь открылась, и появился высокий седой мужчина с портфелем в руке. В глаза сразу бросались его старомодные очки в стиле терра.


– Спасибо, что уделили мне время, мистер Мастэрс, – начал он. – Позвольте объяснить, почему наша организация считает подобную ошибку такой важной. Он уселся за стол и быстро расстегнул портфель. – Мы колонизировали Марс, но ведь все наши обычаи, культурные ценности и традиции пришли к нам с Земли. ОЗДИП полагает, что ваше издание этой книги…


– ОЗДИП? – Перебил его Мастэрс. Он никогда не слышал об этой организации, но название впечатляло. Очевидно, одно из многих бдительных и очень чудных сообществ, которые пристально изучают все печатные издания, выпускаемые здесь, на Марсе, либо доставляемые с Земли.


– Общество по защите древностей от искажения и подделки, – разъяснил Брэндис. – У меня с собой подлинное земное издание «О природе вещей», в переводе Драйдена, как и ваши местные копии.


В его устах слово «местные» прозвучало незначительно и второсортно. Как будто «Обелиск букс» в принципе делает что-то отвратительное, печатая книги.


– Давайте рассмотрим найденные нами несоответствия. Для начала, я предлагаю Вам изучить мой экземпляр, – он положил потрепанную старую книгу, напечатанную на Земле, открытой на стол Мастэрса, – в котором нет искажений. А потом, сэр, копию вашего издательства, тот же отрывок. Рядом с маленькой старинной синей книгой он положил одну из копий, напечатанных «Обелиском» – большую, очень красивую, обитую ваба-мехом.


– Позвольте мне пригласить моего редактора, – сказал Мастэрс. Нажав на кнопку внутренней связи, он обратился к мисс Хэнди:


– Попросите Джека Снида зайти ко мне, пожалуйста.


– Да, мистер Мастэрс.


– Для цитирования подлинника, – сказал Брэндис, – мы применили метрическую систему перевода латыни. Гм, – он неловко прочистил горло и начал читать вслух:


От печали и боли свободны мы будем навеки,
Ведь когда нас не станет – и чувства уйдут безвозвратно.
Даже если друг с другом сольются все земли и реки,
Мы застынем в паденье, но жизнь не вернем обратно.


– Я знаю этот отрывок, – резко бросил Мастэрс, чувствуя раздражение. Этот человек читает ему нотации, словно ребенку.


– Это четверостишие, – сказал Брэндис, – отсутствует в вашем издании. А следующее ложное четверостишие, Бог знает, какого происхождения, появляется на его месте. Позвольте.


Взяв роскошную, украшенную ваба-мехом копию «Обелиска», он полистал, нашел нужное место и прочитал:


Мы свободными станем от боли и чувства печали.
Вправе каждый понять, что жизнь не имеет края,
И когда мы умрем, то лишь снова придем к началу:
Бесконечному счастью предшествует жизнь земная.


Свирепо глядя на Мастэрса, Брэндис громко захлопнул переплетенную ваба-мехом книгу.


– Что раздражает больше всего, – сказал он, - это то, что данное четверостишие проповедует идею, диаметрально противоположную всей книге. Откуда оно взялось? Кто-то должен был его написать. Драйден не писал этого, и Лукреций не писал.


Он посмотрел на Мастерса так, словно думал, что тот лично это сделал.


Дверь кабинета открылась, и вошел литературный редактор фирмы Джек Снид.


– Он прав, – покорно сказал он своему работодателю. – И это только одно изменение в тексте из тридцати или около того. Я просмотрел уже всю книгу, с тех пор как начали приходить письма. А сейчас я взялся за наш новый каталог, изучаю книги из списка пониженного спроса, – ворчливо добавил он. – Я нашел изменения в некоторых из них тоже.


Мастэрс сказал:


– Вы были последним редактором, который читал корректуру, прежде чем она направилась к наборщикам. Были ли в тексте эти ошибки?


– Конечно, нет! – ответил Снид. – И я корректировал верстку лично, все было хорошо. Изменения не появились, пока не были готовы последние копии. Если в этом есть хоть какой-то смысл. Или более конкретно, пока они не были переплетены в золото и ваба-мех. Копии в обычном переплете в порядке.


Мастэрс прищурился.


– Но ведь они все из одного тиража, их печатали вместе. На самом деле, изначально мы вообще не планировали более дорогой эксклюзивный переплет. Когда мы обсуждали это, коммерческий отдел только в последний момент предложил украсить половину тиража ваба-мехом.


– Я думаю, – сказал Джек Снид, - нам стоит провести закрытую тщательную проверку на предмет марсианского ваба-меха.


Час спустя Мастерс, старый усталый и напряженный, вместе со своим литературным редактора Джеком Снидом, сидел напротив Лютера Саперштейна, агента шкурозаготовительной Корпорации Флоурент. От них «Обелиск Букс» и получил ваба-мех, которым были переплетены книги.


– Прежде всего, – сказал Мастерс оживленным деловым тоном, – мы хотим знать, что такое ваба-мех?


– Собственно, это мех марсианского ваба, – сказал Саперштейн. - Вряд ли это говорит вам о многом, господа, но, по крайней мере, вот точка отсчета, постулат, опираясь на который, мы сможем построить что-то более внушительное. Для начала, позвольте мне объяснить вам, какова природа самого ваба. Его мех ценится потому что, среди прочих достоинств, он очень редкий, так как вабы не так уж часто умирают. Под этим я подразумеваю, что его почти невозможно убить, даже больного или старого. И если все же ваб умирает, его шкура продолжает жить. Это качество придает меху уникальную ценность при его использовании для украшения дома или, как в вашем случае, для долговечного скрепления ценных книг, продления срока их эксплуатации.


Мастэрс то и дело вздыхал, уныло глядя в окно, пока Саперштейн монотонно бубнил. В это время литературный редактор Джек Снид, с мрачным выражением на его молодом энергичном лице, делал в своем блокноте какие-то таинственные заметки.


– Когда вы пришли к нам, – сказал Саперштейн, – и помните, именно вы пришли к нам, мы вас не искали, вам предоставили самые отборные, безукоризненные шкуры из наших огромных запасов. У каждой из них свой неповторимый блеск. Ничто другое ни на Марсе, ни на нашей родной Земле не напоминает их. Если шкура рвется или царапается, то восстанавливает сама себя. Мех растет с каждым месяцем все пышнее, поэтому ваши книги постепенно станут более роскошными и, следовательно, востребованными. Через десять лет качество ворса копий в переплете из ваба-меха…


Перебив его, Снид сказал:


– Стало быть, шкура все еще жива. Очень любопытно. И ваб, как вы говорите, настолько проворен, что его практически невозможно убить. – Он бросил быстрый взгляд на Мастэрса. – Каждое из тридцати с лишним изменений, внесенных в тексты, связано с бессмертием. Я считаю, что это символично. Лукреций в своем произведении утверждает, что человек смертен, и даже если он возродится вновь, это не имеет никакого значения, так как все воспоминания о прошлой жизни исчезнут. Новый ложный отрывок, который появляется в тексте, наоборот, решительно заявляет о будущей жизни, основанной на предыдущей. В полном противоречии со всей философией Лукреция. Вы понимаете, что это значит, не так ли? Философия проклятого ваба накладывается на мысли различных авторов. Вот и все. Начало и конец.


Он замолчал и продолжил делать заметки.


– Как может шкура, - спросил Мастэрс, – пусть даже вечно живущая, оказывать влияние на содержание книги? Текст уже напечатан, страницы вырезаны, фолианты склеены и прошиты. Это же безумие. Даже если эта проклятая шкура на самом деле жива, я и то с трудом в это поверю, – он посмотрел на Саперштейна. – И за счет чего же она живет?


– Мельчайших частиц пищевых продуктов во взвешенном состоянии в атмосфере, – вежливо ответил Саперштейн.


Поднявшись на ноги, Мастерс сказал:


– Пойдем, это смешно.


– Мех вдыхает частицы, – сказал Саперштейн, – через поры.


Его тон был возвышенным, даже упрекающим.


Джек Снид не ушел вместе со своим работодателем. Изучая свои заметки, он задумчиво проговорил:


– Некоторые измененные тексты являются поистине захватывающими. Они варьируются от полного отрицания мнения автора, как в случае с Лукрецием, до тонких, почти невидимых исправлений, порой это одно слово, - в текстах, более соответствующих учению о вечной жизни. Реальный вопрос заключается в следующем: столкнулись ли мы лишь с мнением одной конкретной формы жизни или же ваб действительно знает, о чем говорит? Поэма Лукреция, например, бесспорно выдающееся произведение, прекрасное и очень интересное, но… как поэзия. А как философия, она, вполне возможно, ошибочна. В конце концов, я не знаю. Это не моя работа. Я просто редактирую книги, а не пишу их. Последнее, что делает хороший редактор – интерпретирует авторский текст по-своему. Но ведь именно это и делает ваб, или, точнее, его шкура.


И он замолчал.


А Саперштейн сказал:


– Лично мне больше всего интересно, прибавит ли это что-то к цене.