Президент «Литературных Памятников» – пожилой, вспыльчивый человек, раздраженно произнес:

– Я не хочу с ним встречаться, мисс Хэнди. Книга уже в печати, если в тексте имеется ошибка, мы уже ничего не сможем сделать.

– Но мистер Мастерс, – возразила мисс Хэнди, – это ведь такая серьезная ошибка, сэр. Ведь, если он прав… Мистер Брендис утверждает, что вся глава…

– Я прочел его письмо, а также говорил с ним по видеофону, и знаю, что он утверждает.

Мастерс подошел к окну своего кабинета, мрачно взглянул на бесплодную, изрытую кратерами поверхность Марса, которую он наблюдал десятилетиями. «Напечатано и переплетено пять тысяч экземпляров, – подумал он. – И половина из них – в кожу марсианского уаба с золотым тиснением. Самый изысканный и дорогой материал, который мы смогли найти. Мы уже потеряли деньги на издании, а теперь еще и это».

На его столе лежал экземпляр этой книги: Лукреций «О природе вещей», в возвышенном, величественном переводе Джона Драйдена. Барни Мастерс сердито перелистнул хрусткие белые страницы.

«Разве можно было предположить, что кто-нибудь на Марсе настолько хорошо знает такой древний текст? – размышлял он. – А ведь ожидающий у кабинета человек лишь один из восьми, написавших или позвонивших в «Литературные Памятники» по поводу спорного отрывка».

Спорного? Несомненно, восемь местных латинистов были правы. Предстояло лишь убедить их забыть, что они читали издание «Памятников» и обнаружили смущающий их отрывок.

Коснувшись, расположенной на столе кнопки интеркома, Мастерс сказал своему секретарю:

– Ладно, впустите его.

Иначе этот человек никогда не уйдет. Он из тех, кто так и будет околачиваться снаружи. Филологи, по большей части, были такие же, похоже, что у них бесконечное терпение.

Дверь открылась, и появился высокий седовласый человек в старомодных очках, какие носили на Земле, с портфелем в руках.

– Спасибо, мистер Мастерс, – входя, сказал он. – Позвольте объяснить, сэр, почему моя организация считает подобную ошибку настолько серьезной.

Он уселся у стола, поспешно расстегивая портфель.

– Мы ведь, в конце концов, здесь поселенцы. Все наши обычаи, традиции и культурные ценности пришли к нам с Земли. ОКЦОПИП считает ваше издание этой книги…

– ОКЦОПИП? – перебил Мастерс. Он никогда о нем не слышал, но все равно охнул. Очевидно, это одна из многих бдительных сумасбродных организаций, которые просматривают всю печать, как изданную здесь на Марсе, так и приходящую с Земли.

– «Охрана культурных ценностей от подлогов и переиначиваний», – объяснил Брендис. – У меня с собой земное, подлинное издание «О природе вещей» в переводе Драйдена, а также ваше местное издание.

Он сделал упор на «местное» и это прозвучало оскорбительно, словно речь шла о чем-то второсортном, «будто, – размышлял Мастерс, – издание книг «Литературными Памятниками» было чем-то отвратительным».

– Давайте обсудим чужеродные вставки. Предлагаю вам изучить сначала мой экземпляр… – он раскрыл потрепанную, почтенную, изданную на Земле книгу и положил ее Мастерсу на стол.

– …в котором это напечатано правильно. А затем, сэр, экземпляр вашего издания, тот же отрывок, – рядом с маленькой древней синей книжкой лег великолепный экземпляр миниатюрного формата в переплете из кожи уаба, который оказался изданием «Литературных Памятников».

– Позвольте пригласить сюда моего литературного редактора, – сказал Мастерс. Нажав кнопку интеркома, он сказал мисс Хэнди:

– Пожалуйста, попросите Джека Снида зайти сюда.

– Да, мистер Мастерс.

– Цитируя подлинное издание, – произнес Брендис, – в переводе с латыни получаем следующий метрический стих. Гм.

Он смущенно откашлялся, затем начал читать вслух.

С нами не сможет ничто приключиться по нашей кончине,
И никаких ощущений у нас не пробудится больше,
Даже коль море с землей и с морями смешается небо.

– Я знаю этот отрывок, – резко сказал Мастерс, чувствуя раздражение – ему читали лекцию, словно ребенку.

– Эти строки, – продолжал Брендис, – исчезли из вашего издания, а на этом месте появились ложные – бог весть откуда взявшееся…. Позвольте.

Взяв роскошный, в переплете из кожи уаба, экземпляр «Памятников», он пролистал его, нашел нужное место и затем прочел.

С нами не сможет ничто приключиться по нашей кончине,
И умерев, мы познаем моря, небеса, океаны...
Жизнь на земле станет шагом к блаженству навеки.

Пристально глядя на Мастерса, Брендис захлопнул экземпляр, переплетенный в кожу уаба.

– Что возмущает больше всего, – произнес Брендис, – так это то, что данные строки проповедуют идею, полностью противоположную той, что в подлинной книге. Откуда они взялись? Кто-то же должен был написать их. Драйден не писал… Лукреций тоже.

Он взглянул на Мастерса, словно думал, что это дело рук Мастерса.

Дверь в кабинет отворилась, и вошел Джек Снид, литературный редактор издательства.

– Он прав, – подтвердил он. – И это всего лишь одно изменение из тридцати или около того. С тех пор, как стали приходить письма, я перелопатил весь текст, а сейчас взялся за другие новинки из нашего осеннего каталога.

И невнятно прибавил:

– В некоторых из них я также нашел изменения.

Мастерс сказал:

– Вы последний редактор, читавший корректуру, прежде чем она ушла к наборщикам. Были ли в ней тогда эти ошибки?

– Точно не было, – ответил Снид. – И я сам вычитывал гранки, в гранках тоже не было изменений. Звучит глупо, но изменения появились после того, как вышли переплетенные экземпляры. Точнее, переплетенные в золото и кожу уаба. Экземпляры в обычном твердом переплете – с ними все в порядке.

Мастерс прищурился.

– Но они же все одного издания. Они вместе пошли под пресс. На самом деле, изначально мы не планировали дорогостоящий уникальный переплет, и лишь в последнюю минуту, когда мы это обсуждали, торговая контора предложила половину издания выставить на продажу в коже уаба.

– Думаю, – сказал Джек Снид, – мы кое-что предпримем, чтобы понять, что представляет собой шкура марсианского уаба.


Час спустя, пошатывающийся Мастерс, в сопровождении литературного редактора Джека Снида, сел напротив Лютера Саперштейна, торгового агента фирмы «ООО Безупречность», поставляющей шкуры – от нее «Литературные Памятники» получили шкуру уаба, в которую были переплетены их книги.

– Во-первых, – отрывисто спросил Мастерс профессиональным тоном, – что такое шкура уаба?

– Собственно, – сказал Саперштейн, – в том смысле, в котором вы спрашиваете, это шкура марсианского уаба. Знаю, это мало что вам говорит, господа, но, во всяком случае, это некая отправная точка, постулат, с которым все мы можем согласиться, то, с чего можно начать и прийти к чему-то более значимому. Чтобы стало понятнее, позвольте проинформировать вас о сущности самого уаба. Его шкура высоко ценится, потому что помимо всего прочего, это редкость. А редкость она – потому что уаб очень редко умирает. Я хочу сказать, что уаба почти невозможно убить, даже больного или старого. Но, даже если уаб убит, его шкура продолжает жить. Эта особенность наделяет ее исключительной ценностью для украшения дома, или, как в вашем случае, для переплета вечных, бесценных книг, для их сохранности.

Мастерс вздохнул и, пока Саперштейн бубнил, безучастно пялился в окно. Рядом его литературный редактор с хмурым выражением на юном, энергичном лице делал краткие непонятные пометки.

– Что мы вам предложили, – продолжал Саперштейн, – когда вы пришли к нам… и не забывайте, что именно вы пришли к нам, мы вас не искали – так это отборнейшие превосходные шкуры из нашего обширного каталога. Эти живые шкуры обладают уникальным лоском: ни на Марсе, ни на покинутой Земле нет ничего подобного. Если ее порвать или поцарапать, то шкура сама восстановится. С течением времени она становится все роскошнее, а обложки ваших книг – все великолепнее, и поэтому пользуются высоким спросом. Через десять лет качество высокого ворса этих книг в переплете из кожи уаба…

Снид перебил его:

– Значит, шкура все еще жива. Интересно. И уаб, как вы говорите, такой ловкий, что его практически невозможно убить.

Он бросил быстрый взгляд на Мастерса.

– Каждое из тридцати этих странных изменений в тексте нашей книги связано с бессмертием. Сопоставление с Лукрецием символично: подлинный текст учит, что человек преходящ, что если он и продолжит жить после смерти, это не имеет значения, потому что он не будет помнить о жизни здесь. Вместо этого, появился поддельный отрывок, в котором прямо говорится о будущем в жизни, основанной на этой, что, как вы и говорите, полностью расходится со всей философией Лукреция. Разве вы не понимаете, с чем мы столкнулись? Треклятая философия уаба наложена на философию различных авторов. Вот так – начало и конец.

Он прервался, и тихо вернулся к своим пометкам.

– Как может шкура, – спросил Мастерс, – даже живущая вечно, оказывать влияние на содержание книги? Текст уже напечатан, страницы разрезаны, фолио склеено и сшито, это противоречит здравому смыслу. Даже если переплет… проклятая шкура… и вправду жива, мне с трудом в это верится.

Он сердито посмотрел на Саперштейна.

– Если она жива, за счет чего она живет?

– За счет мельчайших частиц пищи в воздухе, – вежливо ответил Саперштейн.

Поднявшись на ноги, Мастерс сказал:

– Идем. Это смешно.

– Она поглощает эти частицы, – сказал Саперштейн, – через поры. Его тон был исполнен собственного достоинства, и звучал укоряюще.

Продолжая сидеть и изучать свои пометки, Джек Снид задумчиво произнес:

– Некоторые из исправленных текстов весьма любопытны. Они изменяют смысл от полной противоположности подлинному отрывку и тому, что имел в виду автор, как в случае с Лукрецием, до едва уловимых, почти незаметных исправлений… если можно так сказать – приводят тексты в большее соответствие с доктриной о вечной жизни. В этом вся суть. Столкнулись ли мы лишь со взглядами некой особой формы жизни, или уаб знает, о чем говорит? К примеру, поэма Лукреция: весьма возвышенна, весьма красива, весьма интересна – как поэзия. Но как философия – возможно ошибочна. Не знаю. Это не моя работа, я лишь редактирую книги, я не пишу их. Хороший литературный редактор не интерпретирует текст автора на свой лад. Но именно это делает уаб или, по крайней мере, оставшаяся от него шкура.

После чего замолчал.

Саперштейн сказал:

– Хотелось бы мне знать, добавлено ли что-нибудь важное?