Пожилой директор “Памятников литературы” был вечно не в духе.

- У меня нет желания с ним общаться, мисс Хэнди, - раздраженно бросил он. - Книга уже в продаже, так что с ошибками в тексте ничего не поделаешь.

- Но мистер Мастерс, - возразила мисс Хэнди. - Если он прав, то это очень важно, сэр. Мистер Брэндис утверждает, что значительная часть поэмы...

- Читал его письмо, и по видеофону с ним говорил. Так что я в курсе его заявлений.

Мастерс подошел к окну кабинета и угрюмо окинул взглядом безводную, испещренную кратерами поверхность Марса, на которой он провел столько лет. Выпущено пять тысяч экземпляров, размышлял он. Половина из них - в переплете из марсианской ваб-кожи с золотым тиснением. Самый изысканный и дорогой материал из доступных компании. Деньги на издание уже потрачены, и тут такое.

Книга, занимавшая его мысли, лежала на рабочем столе - “О природе вещей” Лукреция в переводе благородного Джона Драйдена. Барни Мастерс сердито полистал свеженапечатанные страницы. Мог ли он предположить, что кто-то на Марсе так хорошо разбирается в древних текстах? Всего таких, считая ждущего за дверью, оказалось восемь – столько человек обратилось в “Памятники литературы” по поводу спорного отрывка.

Спорного? Спорить тут было не о чем: он знал, что восемь местных знатоков латыни правы. Оставалось отделаться от них без лишнего шума, чтобы они больше не вспоминали ни о выпущенной “Памятниками” книге, ни о замеченном ими исковерканном куске текста.

Нажав клавишу настольного интеркома, Мастерс сказал секретарше:

- Ладно. Пригласите его.

Иначе этот филолог никогда не уйдет, так и будет дожидаться снаружи. Терпение таких буквоедов бесконечно.

Из-за двери показался высокий седой человек в старомодных очках, какие носили на Земле и с портфелем в руке.

- Спасибо, мистер Мастерс, - сказал он, входя. - Позвольте разъяснить, почему наша организация придает подобным погрешностям большое значение.

Он подсел к столу и тут же раскрыл портфель.

- В конце концов, мы живем на колонизированной планете. Наши ценности, нравы, традиции, культура, привычная обстановка - все пришло с Земли. ЗОТКНИП рассмотрел изданную вами книгу...

- ЗОТКНИП? - переспросил Мастерс. Его передернуло, хотя название он слышал впервые. Наверняка одна из тех неугомонных организаций, которые бдительно просматривают всю печатную продукцию, выпущенную здесь на Марсе или присланную с Земли.

- “Защитники объектов творчества и культурного наследия от искажений и подделок”, - пояснил Брэндис. - У меня с собой выверенное первое земное издание поэмы Лукреция. В переводе Драйдена, как и ваше местное.

“Местное” он произнес подчеркнуто пренебрежительно, так, что повеяло затхлостью и посредственностью. Как будто “Памятники литературы” занимались какой-то халтурой, отметил про себя Мастерс.

- Рассмотрим обнаруженные расхождения. Предлагаю начать с моей версии, где текст приведен правильно, - Брэндис раскрыл перед Мастерсом ветхую, изданную на Земле книгу. - А затем, сэр, изучим экземпляр вашего издания, то же самое место.

Вслед за старинной неказистой книжкой в синей обложке показался солидный том в переплете из ваб-кожи, выпущенный “Памятниками литературы”.

- С вашего позволения, я вызову литературного редактора, - сказал Мастерс и по интеркому обратился к мисс Хэнди, - будьте добры, пригласите к нам Джека Снида.

- Хорошо, мистер Мастерс.

- В первоисточнике, - продолжил Брэндис, - перевод с латыни звучит следующим образом. Кхм.

Он наигранно откашлялся и зачитал:

Страх и печаль не должны мы в свой разум пускать:
Нас ждет Небытие, нам незачем страдать.
Пусть рухнут небеса на землю в страшной буре,
Но и тогда должны мы пребывать невозмутимы.

- Отрывок мне знаком, - сухо заметил Мастерс; назидательный тон собеседника выводил его из себя.

- Этой строфы в вашем издании нет, - сказал Брэндис, - а ее место заняло следующее поддельное четверостишие. Бог знает, откуда оно взялось. Позвольте.

Он полистал роскошный том в переплете из ваб-кожи, отыскал нужное место и продекламировал:

Страх и печаль не должны мы в свой разум пускать,
Человек приземленный не в силах сего осознать.
Смерть открывает пред нами безбрежные дали,
За концом жизни сей ожидает нас только блаженство.

Сверля Мастерса взглядом, Брэндис захлопнул книгу.

- Самое удручающее, - сказал он, - что этот фрагмент расходится по смыслу с остальным произведением. Откуда он взялся? Кто-то же его сочинил; только не Драйден и не Лукреций.

На лице его читалось подозрение, что отрывок написал не кто иной, как сам Мастерс.

В кабинет вошел литературный редактор Джек Снид.

- Он прав, - сообщил он понуро своему начальнику. - Я не перестаю просматривать весь текст, с тех пор как стали приходить письма. И кроме этой подмены нашлось еще примерно тридцать. А теперь я принялся и за другие книги из нашего осеннего каталога, - добавил он, пробормотав, - в некоторых из них тоже обнаружились неточности.

- Вы последний проверяли оттиски перед отправкой наборщикам. Были там эти ошибки? - спросил Мастерс.

- Исключено, - ответил Снид, - и я лично просмотрел гранки, там все было как надо. Расхождения появляются только тогда, когда книги уже в переплете – если так бывает. Точнее, в переплете из ваб-кожи с золотым тиснением. С теми, что в обычной картонной обложке, все в порядке.

- Но это одна и та же верстка, - удивился Мастерс. - Все печаталось разом. Мы ведь и не планировали особенный переплет подороже: идея всплыла в самом конце, выпустить половину тиража в ваб-коже предложила торговая контора.

- Думаю, - сказал Джек Снид, - стоит получше разобраться, что из себя представляет марсианская ваб-кожа.

Через час подавленный Мастерс и Джек Снид сидели за одним столом с Лютером Саперштейном, торговым агентом кожевенной компании “Без изъяна”, от которой “Памятники литературы” получили материал для переплетов.

- Прежде всего, - Мастерс перешел сразу к делу, - что такое ваб-кожа?

- По сути своей, если подходить к вопросу с интересующей вас стороны, - ответил Саперштейн, - это кожа марсианского ваба. Знаю, такая формулировка мало что вам говорит, джентльмены, но, по крайней мере, мы все можем с ней согласится, принять ее за точку отсчета, аксиому, и, основываясь на ней, строить дальнейшие рассуждения. Чтобы вам помочь, позвольте рассказать собственно о вабе. Его шкура столь дорога потому, что, кроме всего прочего, ее трудно добыть. Ваб-кожа – большая редкость, потому что вабы редко умирают. Имеется ввиду – естественной смертью, так как ваба почти невозможно убить, даже больного и старого. Так вот, даже когда сам ваб уже мертв, кожа продолжает жить. Благодаря этому свойству она идеально подходит для отделки дома, или, как в вашем случае, для долговечного переплета ценной книги...

Под монотонное бормотание Саперштейна Мастерс глазел в окно, вздыхая от скуки. В отличие от начальника, деятельный редактор с мрачным видом кратко записывал услышанное.

- По вашему запросу мы поставили вам, - говорил Саперштейн, – вспомните: вы к нам обратились, а не мы к вам – самую отборную, совершенную кожу в нашем огромном каталоге. Сияние этой живой кожи бесподобно: ни на Марсе ни на Земле нет ничего похожего. Царапины и другие повреждения затягиваются на ней сами собой. С течением времени ворс на ней становится все пышнее, а обложки ваших книг - все роскошнее, потому они и пользуются таким успехом. Через десять лет качество переплета из ваб-кожи...

- Так эти шкуры до сих пор живые, - перебил Снид. - Интересно. А сам ваб, как вы сказали, настолько ловок, что убить его практически невозможно.

Он бросил взгляд на Мастерса.

- Все до единого исправления в наших книгах касаются бессмертия. Переделка Лукреция показательна. Исходный текст учит, что человек обратится в прах, а если и будет существовать после смерти, то об этой жизни помнить не будет, так что это ничего не меняет. Но на месте этих рассуждений появляется поддельный отрывок, который уверенно говорит о полноценном продолжении жизни после смерти, что, как вы заметили, противоречит взглядам Лукреция. Понимаете, с чем мы столкнулись? Философия проклятого ваба вытеснила мысли других авторов. Вот и все; в этом вся суть.

Высказавшись, редактор снова стал задумчиво черкать на бумаге.

- Как может переплет, даже вечно живой, влиять на содержание книги, - вопросил Мастерс, - когда текст уже напечатан, страницы разрезаны, склеены и сшиты? В голове не укладывается. Даже если проклятая кожа и вправду живая, во что едва ли можно поверить. - Он уставился на Саперштейна. - Если она живая, то чем питается?

- Мелкими частицами, взвешенными в воздухе, - мягко ответил Саперштейн.

- Ерунда какая-то, - сказал Мастерс, поднимаясь. - Уходим.

- Она поглощает частицы, - повторил Саперштейн, - через поры.

В его горделивом голосе слышалась обида.

Что касается Джека Снида, то он не двинулся с места, и, не поднимая глаз от сделанных заметок, задумчиво сказал:

- Некоторые поддельные строки удивительно хороши. У одних авторов, как у Лукреция, текст переделан до неузнаваемости, у других – едва тронут, но всюду идея произведения подгоняется под учение о вечной жизни. Встает вопрос: столкнулись ли мы с мнением конкретного биологического вида, или ваб действительно знает о чем говорит? Вот поэма Лукреция: она великолепна, красива, очень интересна – если судить о поэзии. Но ее философия, возможно, ошибочна. Не знаю. Это не моя область; я редактирую книги, а не сочиняю. Для хорошего редактора искажение авторского замысла - последнее дело. Но именно этим занимается ваб или оставшаяся от него кожа.

Он замолк.

- Хотел бы я знать, удалось ли ей добавить что-нибудь стоящее, - сказал Саперштейн.