Президент издательства Обелиск Букс, всем вечно недовольный пожилой человек, не скрывая раздражения, сказал: “Я не желаю его видеть, мисс Хэнди. Книга в печати; если в тексте обнаружена ошибка, с этим уже ничего нельзя поделать.”


“Но господин Мастерс, - возразила мисс Хэнди, - это такая серьезная ошибка, сэр. Если, конечно, господин Брэндис, прав. Он настаивает, чтобы вся глава полностью…”


“Читал я его письмо. И говорил с ним по видиофону. Мне известны его требования”. Мастерс подошел к окну и устремил задумчивый взгляд на бесплодный, изрытый кратерами марсианский пейзаж, на который он смотрел уже многие десятки лет. “Пять тысяч экземпляров книг уже напечатано готово к продаже”, - думал он. – “Из них половина в обложке с золотым тиснением из меха марсианского уада, самого дорогого и изысканного материала, который мы cмогли найти. Издательство уже теряет деньги на тираже, а теперь еще и это.”


На его столе лежал экземпляр “De Rerum Natura” Лукреция в величественно-возвышенном переводе Джона Драйдена. Барни Мастерс сердито перелистал новенькие, еще хрустящие белые страницы. “Трудно было предположить, что кто-то на Марсе так хорошо знает древний текст”, - размышлял он. “А ведь человек, ожидающий сейчас в приемной, был только одним из восьми знатоков, написавших или позвонивших в Обелиск Букс по поводу спорного отрывка.


Спорного? Но никакого конфликта мнений не существует; восемь местных ученых-латинистов правы. Надо просто от них тихо избавиться, заставить их забыть, что они читали это издание Обелиска и обнаружили сомнительные строки.


Мастерс нажал кнопку интеркома на своем столе для связи с приемной: “Хорошо, пусть войдет”. Иначе он никогда не уйдет; подобные типы могут ждать вечно. Ученые все такие; у них, кажется, безграничное терпение.


Дверь отворилась, и на пороге появился высокий седой человек с портфелем в руках и в старомодных очках “Терра”. “Благодарю, господин Мастерс”, - сказал он, входя в кабинет.


“Позвольте объяснить, сэр, почему моя организация считает такие ошибки, как эта, чрезвычайно серьезными”. Он удобно расположился у стола и проворно расстегнул молнию на портфеле. “В конце концов, мы являемся планетой-колонией. Все нравы и обычаи, ценности и артефакты приходят к нам с Терры. ОНИФАГ полагает, что издание этой книги…”


“ОНИФАГ?” – перебил его Мастерс. Он никогда не слышал о такой организации, но все равно мысленно застонал: вероятно, одна из многочисленных групп чокнутых энтузиастов, которые бдительно следят за всем, что печатается здесь, на Марсе, или доставляется с Терры.


“Общество наблюдателей за искажениями и фальсификацией артефактов в глобальном масштабе – ОНИФАГ”, - объяснил Брэндис. – “У меня с собой аутентичное,
соответствующее подлиннику издание De Rerum Natura, выпущенное на Терре в переводе Драйдена, так же как и ваше местное издание”. Слово “местное” он произнес как-то брезгливо, словно это было нечто мерзкое и второсортное. “Будто издание книг – непристойное занятие” – грустно отметил про себя Мастерс.


“Давайте рассмотрим неаутентичные интерполяции. Убедительно прошу изучить сначала мой экземпляр, где представлен правильный перевод.“ - Он положил перед Мастерсом раскрытую книгу, изданную на Терре, старую и потрепанную. –“А затем, сэр, сравнить с тем же отрывком из вашего издания”. И рядом с небольшой древней книжицей в синей обложке появился один из больших роскошно изданных фолиантов Обелиск Букс в переплете из меха уада.


“Позвольте пригласить сюда моего литературного редактора”, - сказал Мастерс. Он нажал на кнопку интеркома: “Мисс Хэнди, попросите, пожалуйста, зайти Джека Снида“.


“Хорошо, г-н Мастерс.”


“В аутентичном издании“, - продолжал Брэндис, - “мы имеет следующий рифмованный перевод с латыни.” Он смущенно откашлялся: “Кхе-кхе” - и начал читать вслух:


Свободны мы от боли и несчастья,
Когда нас нет, не чувствуем и счастье.
Смешеньем всех стихий поглощены,
Мы часть природы, в ней растворены.


“Я знаю этот отрывок”, - резко бросил Мастерс, чувствуя себя уязвленным; этот человек обращался с ним как с ребенком.


Свободны мы от боли и несчастья,
Когда нас нет, не чувствуем мы счастья.
Лишь умерев, с бездонной вышины
Блаженство жизни воспеваем мы.


Не сводя с Мастерса глаз, Брэндис с шумом захлопнул роскошный фолиант. – “И что особенно возмутительно”, - сказал Брэндис, - “так это то, что данное четверостишье диаметрально противоположно всему смыслу книги. Откуда оно взялось? Кто-то должен был его написать; Драйден не писал – Лукреций не писал”. Он так посмотрел на Мастерса, словно это было его рук дело.


Дверь открылась, и в кабинет вошел литературный редактор Джек Снид.
“Он прав”, – тут же соглашаясь, кивнул Снид своему шефу. – “И это только одно четверостишие, а изменения обнаружены примерно в тридцати. С тех пор как стали приходить письма, я заново просматриваю весь текст De Rerum Natura, а также другие позиции нашего осеннего каталога.” Немного помолчав, Снид еле слышно добавил: “Там тоже обнаружены некоторые изменения.”


“Вы были последним, кто выверял текст перед отправкой книг в типографию,” - произнес Мастерс. – “Там были эти ошибки?”


“Безусловно нет,” - ответил Снид. – “Я лично вычитал все гранки; в гранках никаких изменений. Если это имеет какое-то значение, то можно сказать, что они появляются только в готовых экземплярах, когда те выходят из печати. Или чтобы быть еще более точным, только в книгах с золотым тиснением в переплете из меха уаба. Обычные экземпляры в картонной обложке в полном порядке ”.


Мастерс на мгновение прикрыл глаза. “Но ведь это то же самое издание. Через печатные прессы книги проходят все вместе. На самом деле мы не планировали изначально делать дорогой, эксклюзивный переплет; наш коммерческий отдел в последнюю минуту предложил выпустить половину тиража в переплете из меха уаба.”
“Думаю, нам необходимо тщательно изучить, что собой представляет мех марсианского уаба,” - предложил Снид,


Через час постаревший, терзаемый сомнения Мастерс и его литературный редактор Джек Снид сидели напротив торгового представителя фирмы Флолесс Инк., которая поставляла на рынок различные виды кож. Это от них издательство Обелиск Букс получило тот самый мех уаба, из которого был изготовлен переплет книги Лукреция.


“Прежде всего, что такое мех уаба?” – по-деловому энергично спросил Мастерс.


“Собственно, если говорить в том смысле, в котором задан вопрос, это мех из шкурки марсианского уаба,” - ответил Саперштайн. – “Понимаю, джентльмены, это вам ни о чем не говорит, но, по крайней мере, это отправной пункт, постулат, относительно верности которого мы все можем согласиться, от которого мы можем отталкиваться, чтобы двигаться дальше, к чему-то более существенному. Чтобы облегчить нашу задачу, разрешите сначала пояснить, кто такие эти самые уабы. Мех уабов ценится чрезвычайно высоко, потому что, кроме всего прочего, он исключительно редок. А редок он, потому что уабы почти не умирают. Я имею в виду, что убить уаба – даже больного или старого - практически невозможно. Но даже если уаб погибает, его шкурка продолжает жить – бесценное, уникальное свойство для использования в дизайне интерьеров или, как в вашем случае, для издания очень ценных книг с неограниченным сроком службы.”





Саперштейн продолжал нудить. Мастерс тяжело вздохнул и невидящим взглядом уставился в окно. Рядом, с выражением мрачной решимости на молодом энергичном лице его литературный редактор быстро делал неразборчивые пометки.


“Когда вы к нам обратились”, - продолжал Саперштайн, - “и заметьте, не мы вас искали, вы сами к нам пришли – мы вам поставили отборные, самые лучшие шкурки из нашего обширнейшего ассортимента. Эти шкурки блестят своим уникальным живым блеском. Ни на Марсе, ни на Терре не встретишь ничего подобного. При повреждении, царапине или порезе, шкурки способны самостоятельно заживить рану. Их мех все время растет, делается гуще, и постепенно обложки ваших книг становятся все роскошнее и, соответственно, сами книги пользуются все большим спросом. Через десять лет качество книг в переплете из густейшего меха...”


“Значит, шкурка продолжает жить”, - перебил его Снид. – “Интересно. И уабы, по вашим словам, так ловки, что их фактически невозможно убить”. Он бросил на Мастерса быстрый взгляд. – “Абсолютно в каждом измененном отрывке из примерно тридцати, обнаруженных в тексте книги, говорится о бессмертии. Позиция Лукреция в данном случае типична: в оригинале речь идет о бренности человеческого существования, о том, что даже если жизнь после смерти возможна, это не имеет никакого значения, так как о своей жизни здесь человек ничего помнить не будет. И вот на месте этих рассуждений появляются новые фальшивые строки, в которых решительно утверждается, что будущее
существование обусловлено нашей настоящей жизнью, а это находится, по вашему выражению, в полном противоречии со всей философией Лукреция. Что же мы видим? На философию различных авторов накладывается философия проклятых уабов. Вот так. В общем и целом.” Он замолчал и опять принялся за свои записи.


“Как может шкурка”, - спросил Мастерс, - “пусть даже вечно живущая шкурка, повлиять на содержание книги? Текст напечатан, страницы сверстаны, склеены, прошиты – все это противоречит здравому смыслу. Даже если переплет, то есть чертова шкурка, живое существо, во все это верится с трудом.” - Он взглянул на Саперштайна. – “Если шкурка живая, за счет чего она живет?”


“Мельчайшие частицы пищи, которые содержатся в атмосфере в виде взвесей,” - с готовностью ответил Саперштайн.


“Это смешно. Мы уходим”, – сказал Мастерс, поднимаясь из-за стола.


“Они вдыхают эти частицы через поры”, - с достоинством и как бы с укором объяснил Саперштайн.


Джек Снид не последовал примеру шефа и остался сидеть. Продолжая изучать свои записи, он задумчиво произнес: “Некоторые из исправленных фрагментов поистине замечательны. Диапазон изменений варьируется от полной переделки оригинального отрывка – и значения, которое вкладывает в него автор, как в случае с Лукрецием, - до самых тонких, почти незаметных, если можно так выразиться, поправок, смысл которых больше соответствует доктрине вечной жизни. Суть вопроса заключается в следующем: имеем ли мы дело с частным мнением одной из специфических форм жизни или же уабы знают, о чем говорят? Взять, к примеру, поэму Лукреция; она великолепна, очень красива и очень интересна – как поэзия. Но как философия она, возможно, ложна. Я не знаю. Это не мое дело. Я не пишу книги, я их редактирую. На свой лад переделывать авторский текст - распоследнее дело для хорошего редактора. А это как раз то, что делают уабы, или, во всяком случае, их посмертные шкурки.- Он замолчал.


“Хотелось бы знать”, - произнес Саперштайн, - “что нам все это может дать”.