Пожилой владелец книжного издательства «Обелиск Букс», пребывая явно не в духе, раздраженно возразил: «Я не желаю его принимать, Мисс Хэнди. Текст уже напечатан, и если есть ошибка, нет возможности ее исправить».

«Но мистер Мастерс, - продолжала мисс Хэнди, - ошибка очень серьезная, сэр. Неужели он прав. Мистер Брэндис заявляет, что вся глава...»

«Я читал его письмо, потом общался с ним по видеофону. Суть его претензии мне известна». Мастерс прошелся по кабинету, остановился у окна и, нахмурившись, стал всматриваться в бесплодную, покрытую кратерами и морями поверхность Марса, которая простирается перед ним уже столько лет. «Пять тысяч напечатанных и переплетенных экземпляров, - подумал он, - добрая половина украшена золотым тиснением и обернута в мех марсианского вуба. Это самый дорогостоящий и самый роскошный материал, какой только можно найти. Само издание уже изрядно влетело нам в копеечку, а теперь еще и это».

На столе лежала копия книги. Поэма Лукреция «О порядке вещей» в превосходном переводе благородного Джона Драйдена. Белоснежные страницы послушно зашуршали в руках рассерженного книгоиздателя. «Кто бы мог подумать, что на Марсе кто-то так хорошо разбирается в древних текстах, - подумал он, – а ведь человек, ожидающий в приемной, лишь один из восьми сообщивших в «Обелиск Букс» об ошибке и готовых доказать свою правоту».

Доказать? К чему доказательства; эти восемь местных филологов-знатоков латинского языка абсолютно правы. Нужно сделать так, чтобы все они, не поднимая шума, забыли и об издательстве «Обелиск Букс», и о книге, и о злополучном отрывке – и делов-то.

Нажав кнопку вызова, Мастерс отдал распоряжение секретарю отправить гостю приглашение. Но гость все это время оставался в приемной, его космобиль оставался припаркованным у издательства. Все филологи бесконечно терпеливы – это их общая черта.

Отворилась дверь и на пороге появился высокий седовласый человек с портфелем в руках, в старомодных очках, некогда столь популярных у Землян. «Спасибо, мистер Мастерс, - начал он с порога, - позвольте мне объяснить, сэр, почему моя организация считает, что такая ошибка весьма серьезна». Он без приглашения сел к столу, резким движением открыл портфель. «Мы ведь, как ни крути, колония, и все наши обычаи, духовные ценности и артефакты наследовали у Земли. Наша организация, НАХРИНА, считает, что вы напечатали эту книгу...»

«НАХРИНА?» – перебил Мастерс. Он тяжело вздохнул, хоть и слышал об этой организации впервые. Очевидно, одна из многочисленных сомнительных фирм, которые пристально изучают все опубликованные на Марсе и Земле тексты.

«Некоммерческая Ассоциация Хранителей Редких и Неподдельных Артефактов, - пояснил Брэндис, - я принес с собой опубликованный на Земле экземпляр поэмы «О порядке вещей», в переводе Драйдена и ваше местное издание». «Местное издание» прозвучало, как нечто второсортное, вызывающее отвращение. «Словно сам факт публикации книг издательством «Обелиск Букс», - подумал Мастрес, - является оскорбительной неосмотрительностью». «Давайте обратимся к недостоверному отрывку. Начнем с моего экземпляра, - он открыл потрепанное, выцветшее издательство Землян и положил на стол Мастерса, - а затем, сэр откроем тот же самый отрывок в копии Вашей книги». Рядом с небольшой потрепанной книжкой появилось роскошное издание «Обелиск Букс», обернутое мехом вуба.

«Позвольте, я приглашу редактора», - произнес Мастерс. Нажав кнопку вызова, он отдал распоряжение вызвать Джека Снида.

«Итак, цитата из подлинного издания, - сказал Брэндис, - перед нами следующий метрическое толкование с латинского. Кхм». Он неловко откашлялся и начал читать вслух.

Далее, каждый удар, не по силам живому созданью,
Валит на месте его и немедленно следом за этим
В теле его и в душе все чувства приводит в смятенье,
Ибо тогда у начал разрушаются их положенья
И прекращаются тут совершенно движения жизни
Вплоть до того, что материя вся, сотрясённая в членах,
Узы живые души отторгает от тела


«Я знаю этот отрывок», - резко перебил его Мастерс, чувствуя нарастающее раздражение; этот человек позволяет себе читать Мастерсу лекции, словно первокурснику.

«Этой фразы, - продолжил невозмутимо Брэндис, - нет в Вашем издании. Вместо нее, Бог знает откуда, появляется поддельная трактовка. Позвольте». Взяв роскошную, в прекрасном переплете копию «Обелиска», он пролистал несколько страниц, нашел нужное место и принялся читать.

Далее, каждый удар, не по силам живому созданью,
Валит на месте его и немедленно следом за этим
В теле его и в душе все чувства приводит в движенье,
Но у начал не разрушаются их положенья
Не прекращается тут совершенно движения жизни
Вплоть до того, что материя вся, сотрясённая в членах,
Узы живые души не отторгает от тела


Пристально посмотрев на Мастерса, Брэндис захлопнул копию. «Более всего раздражает тот факт, что отрывок написан тем же слогом, что и вся книга. Откуда он взялся? Кто-то же его написал? Драйден не писал, да и Лукреций тоже». Он не отрывал глаз от Мастерса, словно никто иной, а Мастерс собственноручно вставил этот отрывок.

Открылась дверь и вошел Джек Снид, редактор компании. «Он прав», - покорно сообщил он своему начальнику. «И это лишь один отрывок из порядка тридцати таких же; как только стали приходить письма, я изучил всю книгу вдоль и поперек. Сейчас я просматриваю недавно изданный каталог, - добавил он недовольно, - я и в нем нашел несколько изменений по тексту».

«Вы последним редактировали копию до отправления в печать. Были ли там ошибки?» - обратился к редактору Мастерс.

«Ошибок не было», - ответил Снид, - я и верстку проверял лично. Также никаких изменений. Ошибки появились только в напечатанном варианте – чертовщина какая-то. И что самое невероятное: только в изданиях, обернутых в мех вуба и тисненных золотом. Обычные экземпляры в твердых переплетах в порядке».

Мастерс нахмурился. «Но это же одно издание. Экземпляры печатались одновременно. Да мы и не планировали выпускать в печать эксклюзивные, дорогие книги; решение было принято в последний момент, поэтому только половина тиража имеет золотое тиснение и обернута в мех вуба».

«Наверное, - предположил Снид, - нам необходимо получить более подробную информацию о мехе марсианских вубов».

Час спустя, обессилевший Мастерс, чувствующий себя постаревшим как минимум на 10 лет, вместе со своим редактором, Джеком Снидом, сидел напротив Лютера Саперштейна, делового агента акционерной компании «Эталон», которая занималась поставкой меха; именно здесь «Обелиск Букс» и приобрели меха вубов для обложки книг.

«Прежде всего, - официальным тоном начал разговор Мастерс, - что такое мех вуба?»

«В сущности, - ответил Саперштейн, - следуя структуре Вашего вопроса, ответ следующий: это мех марсианского вуба. Я знаю, это не очень информативно для вас, джентельмены, но, по меньшей мере, это исходная информация, постулат, с которым мы все можем согласиться. Опираясь на эти данные, мы поговорим более подробно об этих существах. Мех их ценится высоко, поскольку наряду с другими причинами, он очень редкий. Редкий, потому что вубы почти никогда не умирают. Причем их практически невозможно убить – даже больного или старого. И даже, если вуб убит, его мех продолжает жить. Благодаря этому качеству, мех приобретает уникальную ценность и используется для декорирования домашнего интерьера, либо, как в Вашем случае, для обложек проверенных временем, бесценных книг, изданных на века».

Мастерс вздохнул, он устало смотрел в окно и рассеянно слушал монолог Саперштейна. Рядом его редактор с угрюмым выражением на молодом и энергичном лице неустанно что-то записывал.

«То, что мы вам поставляли, - продолжил Саперштейн, - после того, как вы к нам обратились: не забывайте, что вы сами к нам обратились, мы не навязывали вам наш товар. Так вот тот мех был специально отобранным, самым лучшим кожсырьем в нашей обширной коллекции. Этот живущий мех испускает уникальное сияние; ничто на свете, ни дома, на Земле, ни на Марсе, не может с ним сравнится. Случись порез или царапина, мех обладает уникальным свойством самовосстановления. Со временем сияние только усиливается, поэтому обложки ваших книг становятся еще шикарнее, а книги, соответственно, еще более востребованными. Через 10 лет качество меха на этих обложках...»

Снид прервал рассуждения агента: «Получается, мех вуба продолжает жить. Любопытно. А вуб, по Вашим словам, настолько проворен, что его почти невозможно убить». Он посмотрел на Мастерса. «Основная идея каждого из 30 странных исправлений в тексте наших книг – это бессмертие. Причем все эти исправления типичны и расположены в определенных строках. Оригинальные тексты учат тому, что человек смертен, и если он продолжает существование после смерти, это не имеет значение, поскольку он ничего не помнит о своей прежней жизни. Вместо подобных строк о смертности, появляются новые строки, решительно заявляющие о новой жизни. И эта новая жизнь – продолжение предыдущей. Как вы видите, это полная противоположность философии Лукреция. Мы становимся свидетелями нечто такого... Осознаете ли вы это? Философия этих чертовых вубов проникает в произведения других авторов. Вот так». Он замолчал. И продолжил делать заметки.

«Как может мех, - недоумевал Мастерс, - даже если он бессмертен, влиять на содержание книги? Текст напечатан, страницы разрезаны, книга склеена – это же противоречит логике. Даже, если обложка, черт бы побрал этот мех, действительна жива, я едва могу в это поверить». Он посмотрел на Саперштейна: «Допустим, жива, чем мех питается?»

«Мельчайшими частицами еды, растворенными в воздухе», - вежливо ответил Саперштейн.

Мастерс поднялся: «Идем. Это полная чушь».

«Мех впитывает частицы, - пояснил Саперштейн, - через поры». Его голос прозвучал высокомерно и даже немного осуждающе.

Продолжая изучать свои записи, и не поднимаясь вслед за своим начальником, Джек Снид произнес задумчиво: «Некоторые измененные тексты потрясают. Ведь это не полное изменение оригинального отрывка и идеи автора, в данном случае Лукреция, а едва различимое, почти незаметное изменение смысла – изменение слов, в которых заложена теория вечной жизни. Главный вопрос в следующем. Столнкулись ли мы с мнением одной из форм жизни или вубы действительно знают, о чем говорят. Что касается, например, поэмы Лукреция. С точки зрения поэзии, это великое, очень красивое и интересное творение. Но с точки зрения философии, оно может быть ошибочным. Я не знаю. Это не моя работа. Хороший редактор никогда не будет интерпретировать на свой лад авторские тексты. А вуб делает именно это, или точнее, мех вуба». Редактор замолчал.

«Хотел бы я знать, вырастет ли на них цена в этом случае», - произнес Саперштейн.