Глава издательства «Литературный памятник», человек пожилой и желчный, раздраженно бросил:

– Мисс Хэнди, я его не приму. Тираж давно в типографии; есть там ошибка или нет, исправить ничего нельзя.

– Но мистер Мастерс, речь не о мелкой ошибке, – возразила мисс Хэнди. – Если верить мистеру Брендису. Он утверждает, что целая глава…

– Я читал его письмо и говорил с ним по видифону. Что он утверждает, я знаю.

Мастерс подошел к окну, угрюмо глянул на безводную, изрытую кратерами поверхность Марса, которую он созерцал уже долгие десятилетия. «Пять тысяч экземпляров отпечатаны и переплетены, – думал он. – И половина из них – в тисненую золотом шкуру марсианского вуба. Самый элегантный и самый дорогой материал, который только есть на свете. И так печатаем себе в убыток, а теперь еще и вот это».

Экземпляр упомянутого издания лежал у него на столе. «О природе вещей» Лукреция в высокопарном переводе достопочтенного Джона Драйдена. Барни Мастерс сердито перевернул хрустящую белую страницу. Кто бы мог подумать, что на Марсе вдруг отыщутся эксперты в античной словесности? А ведь он не один, этот тип, который ждет в приемной, – в «Литературный памятник» по поводу спорного места не поленились написать или позвонить уже восемь человек!

Спорного? Да нет никакого спора. Восемь местных знатоков латыни совершенно правы. Вопрос в другом: как сделать, чтобы они вообще забыли про это новое издание и злополучный пассаж?

Нажав кнопку интеркома, Мастерс сказал секретарше:

– Впустите его.

Иначе не уйдет, так и останется торчать под дверью. У этих ученых мужей терпение бесконечное.

Открылась дверь, и всю ее заполнил высокий седой мужчина в старомодных терранских очках, с портфелем в руке.

– Благодарю вас, мистер Мастерс, – сказал он, перешагивая через порог. – Позвольте мне объяснить, сэр, почему наша организация придает данной ошибке такое значение.

Он без спросу уселся за стол, шустро расстегнул портфель.

– В конце концов, мы – колониальная планета. Все наши ценности, нравы, искусство и обычаи мы привезли с Терры. КАКОГОФИ считает, что ваше издание…

– «КАКОГОФИ»? – прервал его Мастерс. Это название он впервые слышал, и все же мысленно застонал. Наверняка сборище свихнувшихся придир, вычитывающих от корки до корки любую печатную продукцию – и на Марсе изданную, и привезенную с Терры.

– «Книговедческая Ассоциация: Контроль Ошибок, Грубых Опечаток и Формальных Искажений», – расшифровал Брендис. – Я прихватил с собой аутентичное терранское издание Лукреция – в переводе Драйдена, как и ваше местное.

В устах посетителя слово «местное» прозвучало как характеристика чего-то второсортного; как будто, мрачно подумал Мастерс, «Литературный памятник» в честном книгоиздательском бизнесе занимается какими-то сомнительными делишками.

– Попрошу вас обратить внимание на неправомерные замены. Вначале сверимся с моим экземпляром… – он выложил на стол древнее, сильно потрепанное терранское издание, – в котором текст верен. А вот, дорогой сэр, ваша книга, то же самое место.

Рядом со старой синенькой книжицей он водрузил великолепный том в переплете из шкуры вуба, изданный «Литпамятником».

– Погодите, я приглашу выпускающего редактора, – сказал Мастерс, нажимая кнопку интеркома. – Попросите к нам Джека Снида, мисс Хэнди.

– Сию минуту, мистер Мастерс.

– Я процитирую оригинальное издание, – продолжал Брендис. – Оно содержит следующий метрический стих в переводе с латыни… Кх-м. – Застенчиво кашлянув, он продекламировал:

С нами не сможет ничто приключиться по нашей кончине,

И никаких ощущений у нас не пробудится больше,

Даже коль море с землёй и с морями смешается небо.*

– Я помню это место, – оборвал его Мастерс, раздраженный менторским тоном посетителя.

– В вашем издании, – сказал Брендис, – этот терцет отсутствует, а вместо него – бог весть откуда ¬¬– появился фальшивый. Позвольте-ка...

Подняв со стола роскошный том, он пролистал книгу до нужного места и прочел:

Всех после жизни земной вечное встретит блаженство;

Чувства и разум ничьи не исчезнут за хладною Летой,

А воротятся опять, как волна набегает из моря.

Сердито глядя на Мастерса, Брендис захлопнул книгу.

– Самое скверное, – сказал он, – что этот терцет несет смысл, диаметрально противоположный взглядам, утверждаемым всей книгой! Откуда он взялся? Кто-то же должен был его написать? Драйден этого не писал – как и Лукреций.

Он вперился Мастерсу в глаза, словно считал, что именно Мастерс и сочинил эту вставку.

Дверь кабинета открылась; вошел Джек Снид, редактор.

– Все так, – сокрушенно сообщил он своему шефу. – И к сожалению, это не единственное отступление от текста; я нашел их что-то около тридцати. Я прочесал весь том, как только начали приходить письма, а теперь взялся и за другие издания из нашего осеннего плана. – Вздохнув, он добавил: – И в некоторых обнаружил то же самое.

Мастерс спросил:

– Но вы ведь последним читаете верстку перед отправкой в типографию? В ней были эти ошибки?

– Конечно же, нет, – ответил Снид. – Кроме того, я лично выверял гранки – и в них тоже никаких разночтений не было. Текст оставался неизменным вплоть до переплета, если такое возможно в принципе. А если точнее, до переплета в шкуру марсианского вуба. В обычных томах, с переплетом из картона, он таким и остался.

Мастерс моргнул.

– Но это одно издание. Весь текст печатался одновременно на одних и тех же станках! Собственно, мы вообще не планировали поначалу выпускать подарочное издание; только на последнем совещании отдел продаж предложил половину тиража переплести в шкуру вуба!

– Мне кажется, – предложил Джек Снид, – нам стоит внимательней приглядеться к свойствам шкуры марсианского вуба.



Часом позже неверной стариковской походкой Мастерс в сопровождении Джека Снида вошел в кабинет Лютера Сэйперштейна, торгового агента корпорации пушной торговли «Без изъяна», которая поставляла «Литпамятнику» переплетный материал.

– Прежде всего, – сразу приступил к делу Мастерс, – что представляет собой шкура вуба?

– Вообще говоря, в том смысле, который вас интересует – ответил Сэйперштейн, – это шкура, снятая с марсианского вуба. Я понимаю, джентльмены, что это не слишком содержательное положение, но возьмем его за отправную точку, за постулат, с которым все согласны, и дальнейшее будем строить на его основе. Для начала позвольте мне сказать несколько слов о природе вуба как такового. Его мех имеет особую ценность, среди прочего, из-за своей редкости. Шкуру вуба очень нелегко добыть, так как вубы умирают крайне неохотно. Я имею в виду, что вуба почти невозможно убить – даже больного или старого. Но если вуба все-таки убьют, шкура его все равно продолжает жить. Именно это качество делает ее уникальным материалом для декорации интерьеров или – как в вашем случае – для украшения высоко ценимой книги, предназначенной для долгого хранения.

Мастерс вздохнул, рассеянно поглядывая в окно под мерное гудение Сэйперштейна. Редактор, мрачно нахмурив молодое энергичное лицо, что-то записывал непонятными закорючками.

– Материал, который мы поставили по вашей просьбе, – говорил Сэйперштейн, – и заметьте, это вы к нам обратились, а не мы к вам, – содержал только отборные, без малейших изъянов шкуры из наших обширных запасов. Эти живые шкуры сияют единственным в своем роде блеском, ничего подобного не найдется ни на Марсе, ни на родной нашей Терре. Порвите такую шкуру или поцарапайте – и все зарастет само. Месяц за месяцем ворс на ней становится все гуще, обложки ваших томов будут выглядеть год от года роскошней, и чем дальше, тем больше станут цениться. Через десять лет качество ворса на переплетах ваших книг…

Снид прервал его:

– Так значит, шкуры остаются живыми. Очень интересно. А вуб, вы говорите, практически неуязвим. – Он бросил быстрый взгляд на Мастерса. – Все до единого разночтения в текстах наших книг касаются бессмертия. Изменения в Лукреции очень характерны: в оригинальном тексте говорится, что человек недолговечен, что даже если посмертие существует, толку в нем нет – ведь мы не сохраняем памяти о прежней жизни. Вместо этого стиха появляется фальшивая вставка, в которой недвусмысленно утверждается, что новая жизнь продолжит нынешнюю – то есть прямо противоположное всей философии Лукреция! Понимаете, что происходит? Философия этих чертовых вубов подменяет философию авторов – вот в чем суть дела.

Он замолк и снова принялся корябать бумагу.

– Но как шкура, пусть даже бессмертная, может влиять на содержание книги?! – возмущенно спросил Мастерс. – Текст уже напечатан, страницы обрезаны, том склеен и сшит – просто в голове не укладывается! Даже если переплет – эта чертова шкура – на самом деле жива, во что я не могу поверить… – Он сердито уставился на Сэйперштейна. – Если она жива, чем она питается?

– Мельчайшими частицами пищи, взвешенными в воздухе, – любезно пояснил агент.

– Бросьте меня смешить, – сказал Мастерс, вставая.

– Она поглощает частички пищи через поры, – с несколько оскорбленным достоинством возразил Сэйперштейн.

Джек Снид, в отличие от босса, остался сидеть. Уткнувшись в блокнот, он сказал задумчиво:

– Есть исправления совершенно замечательные. Диапазон – от полной противоположности авторскому тексту и авторской мысли, как в случае Лукреция, и до крайне тонких, почти незаметных, если можно так выразиться, поправок, когда исходный текст меньше противоречит доктрине вечной жизни. Основной вопрос здесь вот какой: это просто мнение некоей конкретной формы жизни, или же вуб _знает_, что так оно и есть на самом деле? Взять хоть поэму Лукреция: великое, прекрасное, захватывающее сочинение – в поэтическом плане. Но в философском – может, он ошибается? Я не знаю. Не мне судить; я не пишу книги, я их только готовлю к печати. Хуже нет, чем когда редактор по своему разумению берется править автора. Но именно это делает вуб – или оставшаяся от него шкура.

Джек умолк. Сэйперштейн спросил:

– А скажите, улучшают ли текст эти правки?



* Перевод Ф. А. Петровского.