– Я не хочу с ним разговаривать, мисс Хэнди, – сердито повторил немолодой и в силу возраста крайне раздражительный директор издательства «Обелиск». – Книга уже в печати. Если в текст и закралась ошибка, теперь уже поздно что-либо предпринимать.

– Но ведь это очень серьезная ошибка, мистер Мастерс, – робко возразила секретарша. – Конечно, если мистер Брэндис _сам_ не ошибается. Он утверждает, что целый раздел поэмы...

- Я читал его письмо и говорил с ним по видеофону. Мне известно, что он утверждает.

Барни Мастерс подошел к окну и мрачно уставился на безжизненную, покрытую метеоритными кратерами поверхность Марса – пейзаж, который открывался отсюда его взору уже не первый десяток лет. «Пять тысяч экземпляров в твердой обложке, – вертелось у него в голове. – Из них половина – подарочное издание в переплете из шкуры марсианского вуба с золотым тиснением. Самый дорогой и роскошный материал, который удалось достать. Мы и так уже потратили на чертову книгу едва ли не больше, чем можно надеяться выручить, а тут еще это!..»

Один экземпляр из пятитысячного тиража лежал у него на столе. «О природе вещей» Лукреция в благородном, возвышенном переводе Джона Драйдена. Мастерс принялся с ожесточением листать страницы, безукоризненно отпечатанные на высшего сорта бумаге. Кто бы мог подумать, что на Марсе найдется столь доскональный знаток этого доисторического, в сущности, текста? А ведь посетитель, дожидавшийся в его приемной – лишь один из тех восьмерых, кто написал или позвонил в «Обелиск», чтобы пожаловаться на спорный фрагмент. Впрочем, что тут спорного? Спорить как раз не приходится, восемь марсианских специалистов по древней латыни совершенно правы. Осталось всего ничего: как-то потихоньку от них отвязаться, каким-то чудом добиться, чтобы они забыли, что им вообще попадался на глаза Лукреций в издании «Обелиска», не говоря уже о проклятом бракованном четверостишии...

Мастерс нажал кнопку настольного интеркома и сказал секретарше:

– Хорошо, пусть он войдет.

Уклоняться от встречи не имело смысла, этот тип так и будет дожидаться в приемной или снаружи на парковке. Мастерс был хорошо знаком с повадками ученой братии, представители которой в числе прочего обладали поистине безграничным терпением.

Дверь открылась, и в проеме возник высокий седовласый человек в старомодных, на вид еще терранских, очках и с портфелем.

– Спасибо за возможность побеседовать, мистер Мастерс, – начал он прямо с порога. – Я хотел бы объяснить, почему для нашей организации так важно, чтобы подобных ошибок не происходило. – Посетитель уселся на стул напротив Мастерса и деловито раскрыл портфель. – В конце концов, Марс – лишь колония. Все наши ценности, традиции, мораль и объекты культуры родом с Терры. Поэтому для БИКФАГ ваша книга...

– БИКФАГ? – вырвалось у Мастерса. Название он слышал впервые, но все равно не смог сдержать стона. Разумеется, еще одно сборище сверхбдительных придурков, тщательно обнюхивающих каждую страничку печатного текста, будь она марсианского происхождения или с самой Терры.

– «Борцы с Искажениями, Купюрами и Фальсификациями, за Аутентичность и Гармонию», – расшифровал Брэндис. – Я взял с собой томик Лукреция, напечатанный на Терре, драйденовский перевод, как и в вашем местном издании. – «Местном» прозвучало так, как если бы речь шла о второсортном залежалом товаре; такое чувство, отвлеченно подумал Мастерс, что книгопечатание на Марсе есть занятие предосудительное. – Давайте сравним ваш искаженный текст с оригиналом. Прошу вас, взгляните сперва на мой экземпляр, – Брэндис выложил на стол потрепанное, архаичного вида терранское издание, – в котором поэма опубликована без ошибок. А потом, сэр, на ваше издание, тот же самый фрагмент. – Рядом с маленьким голубым раритетом на столе появился роскошный том в переплете из шкуры вуба, выпущенный «Обелиском».

– Подождите, я вызову нашего корректора, – предложил Мастерс. Он нажал кнопку интеркома и попросил мисс Хэнди: – Будьте добры, Джека Снида ко мне в кабинет.

– Один момент, мистер Мастерс, – отозвалась секретарша.

– В терранском издании, – продолжал между тем Брэндис, – мы видим следующее метрическое переложение первоначального латинского текста. - Он прокашлялся, будто перед выступлением, потом с выражением зачитал:

С нами не сможет дурного случиться по нашей кончине,
И никаких ощущений у нас не возникнет отныне.
Даже коль море с землею и с небом смешаются в буре,
Нашим уделом одна неподвижность вовеки пребудет.[*]

– Я знаю, о каком четверостишии речь, – резче, чем нужно, ответил обидевшийся Мастерс. Посетитель читал ему лекцию, словно несмышленышу.

– Этот катрен, – не позволил прервать себя Брэндис, – в вашем издании отсутствует, а вместо него имеет место сомнительный фрагмент, Бог знает откуда взявшийся. Позвольте мне процитировать. – Брэндис взял объемистый том, выпущенный «Обелиском», принялся листать страницы, наконец, найдя нужное место, прочитал:

С нами не сможет дурного случиться по нашей кончине,
Пусть по другой, человеку земному не ясной причине.
Смерть есть отплытие, ждут впереди тебя новые реки,
Краткая жизнь на земле возвещает блаженство вовеки.

Брэндис захлопнул обтянутую шкурой вуба обложку и воззрился на Мастерса.

– Самое неприятное, – пожаловался он, – что здесь проповедуется точка зрения, диаметрально противоположная всему труду Лукреция. Откуда, спрашивается, этот катрен взялся? Кто-то ведь должен был его сочинить? Драйден такого не писал, Лукреций – тем более. – Он продолжал буравить взглядом Мастерса, можно было подумать, что Мастерс для него и есть главный подозреваемый.

Дверь кабинета распахнулась снова и внутрь ворвался Джек Снид, корректор «Обелиска».

– Этот человек прав, – решительно заявил Снид своему боссу. – Мало того, в тексте есть и другие изменения. Я насчитал штук тридцать, когда взял на себя труд заново вычитать всю книгу после того, как в наш адрес пошли письма с жалобами. А дальше я начал изучать другие издания из нашего осеннего каталога. Так вот, я нашел несколько несоответствий и там. – Снид сердито фыркнул.

– Вы – последний из редколлегии, кто читал подготовленный текст перед отправкой в типографию, – констатировал Мастерс. – В нем были ошибки?

– Разумеется, нет! – уверенно ответил Снид. – Кроме того, я лично вычитывал гранки, и там тоже все было в порядке. Изменения в тексте появились уже после того, как книги были отпечатаны и переплетены, как абсурдно бы это ни звучало. Скажу больше – после того, как книги переплели в шкуру вуба. С нашим стандартным изданием в картонной обложке проблем никаких.

Мастерс нервно сморгнул.

– Но ведь это одно и то же издание, хоть и под разными обложками! И печатались все книги одновременно. Мы даже и не планировали эксклюзивного издания в дорогой обложке, отдел маркетинга предложил выпустить половину тиража в переплете из шкуры вуба в самый последний момент!

– По-моему, – заметил Джек Снид, – нам предстоит доскональное разбирательство насчет этой самой шкуры марсианского вуба.



Не прошло и часа, как Мастерс, которого слегка трясло от подобной прыти, неподобающей в его возрасте, в сопровождении Джека Снида сидел лицом к лицу перед Лютером Саперштейном, агентом по продажам кожевенной компании «Безупречность»; издательство «Обелиск» приобрело шкуру вуба для обложек именно там.

– Для начала, – придал своему голосу строгий деловой тон Мастерс, – нам хотелось бы выяснить, что, собственно, представляет из себя эта ваша шкура вуба?

– В общем и целом, – заговорил Саперштейн, – буквальным ответом на ваш вопрос будет – это шкура, снятая с марсианского вуба. Я понимаю, джентльмены, что такой ответ вас вряд ли удовлетворит, но пока что имеет смысл зафиксировать эту формулировку, принять ее, так сказать, за аксиому, а дальнейшую дискуссию строить на ее основе. Я также позволю себе немного просветить вас насчет вуба как такового. Одна из причин, по которым его шкура так ценится, заключается в ее редкости. Шкуру вуба нелегко заполучить, поскольку вубы чрезвычайно редко умирают. Я хочу сказать, что убить вуба, даже престарелого или больного, практически невозможно. Но и когда вуб уже мертв, шкура его продолжает жить. Из этого факта и происходит особая ценность шкуры вуба для украшения интерьеров, или, в вашем случае, как переплетного материала для уникальных, ценных изданий, предназначенных занимать почетное место на книжной полке владельца...

Мастерс, утомленный заученной речью профессионального продавца, вздохнул и с тоской уставился в окно. Сидящий на стуле рядом с ним Снид делал быстрые неразборчивые пометки в своем блокноте. Выражение на моложавом лице корректора было мрачное и сосредоточенное.

– Когда вы обратились в нашу компанию, и я хотел бы особо подчеркнуть, что это вы обратились к нам, а не мы заявились к вам со своим товаром, – продолжал Саперштейн, – вам были предложены наилучшие, отборнейшие шкуры из наших огромных складских запасов. Переливы оттенков меха этих живых шкур совершенно уникальны и не сравнимы ни с чем другим на Марсе, да и на самой Терре. Если шкуру порвать или поцарапать, со временем повреждение затянется. Месяц за месяцем ворс продолжает расти, так что обложки ваших книг становятся со временем все роскошнее, и, соответственно, все ценнее. Через десять лет качество меха на переплете из шкуры вуба...

– Итак, шкура – живая, – перебил его Снид. – Это интересно. А вуба, как вы утверждаете, практически невозможно убить. – Он бросил быстрый взгляд на Мастерса. – Каждое из тридцати с чем-то изменений в текстах наших книг связано с темой бессмертия. Лукреций – типичный пример. Согласно оригинальному тексту, бытие человека конечно во времени. Даже если существует загробная жизнь, это не имеет никакого значения, поскольку никаких воспоминаний о жизни здесь у человека не останется. Вместо это утверждения появляется фальсификат, без экивоков рассуждающей о том, как будущая жизнь проистекает из нынешней. Как и было сказано, это в корне противоречит всей философии Лукреция. Вы ведь уже поняли, что творится? На авторские взгляды накладывается мнение этого чертова вуба об устройстве мироздания! Здесь и голову-то ломать больше нечего!

Снид прервал тираду и принялся молча строчить в блокноте.

– Но как может шкура, будь она хоть трижды вечно живая, влиять на содержание книги? – возмутился Мастерс. – Когда текст уже отпечатан, страницы обрезаны, сброшюрованы, склеены... это же бессмыслица какая-то! Даже если на минуту допустить, что переплет, сделанный из этой чертовой шкуры, _действительно_ живой, хотя мне в это слабо верится. – Он с подозрением уставился на Саперштейна. – Если шкура живая, чем же она, по-вашему, питается?

– Мельчайшими частицами органики, рассеянными в атмосфере, – немедленно отозвался Саперштейн.

Мастерс поднялся со стула.

– Мы уходим. Все это просто несусветная чушь!

– Шкура вдыхает эти мельчайшие частицы, – столь же невозмутимо продолжил Саперштейн. – Через поры. – В голосе его появился оттенок легкого упрека.

Глядя в свои записи, Джек Снид, который не счел нужным вскакивать вслед за боссом, задумчиво произнес:

– Некоторые изменения в текстах просто поразительны. Очень широкий диапазон. Начиная от смысла, прямо противоположного оригинальному тексту и, соответственно, тому, что имел в виду автор, как в случае с Лукрецием. И до мельчайших, почти незаметных правок, – если это слово здесь подходит, – лучше согласующих текст с доктриной вечной жизни. Вопрос-то на самом деле вот в чем – это всего лишь философская доктрина данной разновидности живых существ, или вуб действительно _знает_, как оно есть на самом деле? Взять того же Лукреция, – это великое, прекрасное, увлекательное произведение, если рассматривать его с поэтической точки зрения. С философской – Лукреций может и ошибаться. Я здесь не судья, моя работа – вычитывать книги, а не писать их. Вносить изменения в авторский текст в соответствии со своей точкой зрения – для корректора это последнее дело. А вуб, или там – шкура бывшего вуба, именно этим и занимается. – Снид умолк.

– А нельзя ли поинтересоваться, есть хоть какая-то ценность в том, что вносит в тексты вуб? – спросил Саперштейн.



[*] Русский перевод четверостишия по мере возможности приближен к версии Драйдена. За основу взят классический перевод Ф. Петровского.