Не суди по обложке.(Филипп К. Дик)

– Я не хочу его видеть, мисс Хенди, – раздраженно заявил пожилой президент компании Обелиск Книги. – Книга уже в печати. Если в тексте есть ошибка, мы сейчас уже ничего не сможем сделать.

– Но мистер Мастерс, – начала мисс Хенди, – это очень серьезная ошибка, сэр. Если, конечно, он прав. Мистер Брэндайс требует, чтобы вся глава…

– Я читал его письмо. И к тому же разговаривал с ним по видео связи. Я знаю, чего он добивается.

Мастерс подошел к окну и угрюмо уставился на скучную, изъеденную кратерами поверхность Марса, которую он наблюдал уже так много десятилетий. Пять тысяч копий уже напечатаны и переплетены, думал он. Более того, половина оттеснены золотом и покрыты марсианским ваб-мехом – самым изысканным и дорогим материалом, который у нас имеется. Мы уже столько денег потеряли на этом издании, а теперь еще и это.

Один из экземпляров книги лежал на его столе. «О природе вещей» Лукреция в величественном и возвышенном переводе Джона Драйдена. Барни Мастерс сердито листал хрустящие белые страницы. Неужели они думают, что на Марсе кто-то настолько хорошо знает такой древний текст? Он задумался. Снаружи ждал мужчина – один из тех восьми, кто написал или позвонил в Обелиск Книги насчет спорного абзаца. Спорного? Спора-то и не было – восемь местных латинистов были правы. Весь вопрос был в том, чтобы разобраться с ними тихо и забыть, что они когда-то просматривали издание Обелиска и уцепились за этот спорный абзац.

Нажав на кнопку интеркома, Мастерс сказал секретарю:

- Ладно. Впусти его.

Иначе, он, просто, никогда не уйдет – уютно расположится снаружи. Ученые обычно всегда такие – иногда кажется, у них безграничное терпение.

Дверь открылась, и вдали замаячил высокий седовласый человек в старомодном костюме, очках, модных на Земле и с портфелем в руке.

- Спасибо, мистер Мастерс, - сказал он, войдя в кабинет. – Сэр, позвольте мне объяснить, почему моя организация считает эту ошибку настолько серьезной.

Не дожидаясь приглашения, он присел за стол и энергично расстегнул свой портфель.

- Мы в ответе за всю колонию на этой планете. Все наши ценности, сокровища, обычаи и традиции пришли к нам с Земли. ВОДНИУС считает, что публикация этой книги…

– ВОДНИУС? – перебил его Мастерс. Он никогда не слышал о них, но мысленно застонал. Скорее всего, одна из множества неусыпных, ловких организаций, которые внимательно изучают всю печатную продукцию, не важно, издана она на Марсе или пришла с Земли.

– Всеобщий Дозор Нарушений И Утерянных Сокровищ, – объяснил Брендайс. – У меня с собой верное, исправленное издание «О природе вещей» в переводе Драйдена с Земли и ваше, местное издание.

Он произнес слово «местный» так, будто это что-то отвратительное и второсортное, будто он хотел сказать, что Обелиск Книги вообще выпускает сомнительную продукцию.

– Давайте обсудим недостоверные искажения. Вам следует сначала изучить мое издание, – он открыл потрепанный, старый томик и положил его на стол, – с правильным вариантом перевода. А затем ваше издание, сэр. Тот же абзац.

Рядом с маленьким, древним, синим томиком он положил красивое, большое, обитое ваб-мехом издание Обелиск Книги, которое они уже успели выпустить.

– Позвольте мне пригласить сюда моего литературного редактора, – сказал Мастерс и нажал на кнопку интеркома. – Мисс Хенди, попросите зайти Джека Снида, пожалуйста.

– Да, мистер Мастерс.

– Чтобы процитировать верное издание, – начал Брэндайс. – мы используем метрическую меру латинского языка следующим образом. Кхм!

Он смущенно прочистил горло и начал громко читать.

Тело с душой, из которых мы в целое сплочены тесно,
С нами не сможет ничто приключиться по нашей кончине,
И никаких ощущений у нас не пробудится больше,
Даже коль море с землёй и с морями смешается небо. (перевод Ф. Петровского)

– Я знаю этот абзац, – уязвлено процедил Мастерс. Этот человек просвещал его, будто он был ребенком.

– Это четверостишье отсутствует в вашем издании, а вот это, ложное четверостишье – Бог весть откуда взявшееся – появилось на его месте. Позвольте мне.

Он начал листать богатое, обитое ваб-мехом издание Обелиска, ища необходимое место, и зачитал.

От чувства горя и боли освободиться должны мы,
То земному человеку не познать и не узреть при жизни.
Скончавшись же, исследуем глубины эти,
Умеренность нас приведет к блаженству вечному.

Свирепо наблюдая за Мастерсом, Брэндайс с шумом захлопнул обитую ваб-мехом книгу.

– Что наиболее досадно, – сказал Брэндайс, – четверостишье это несет в себе мораль полностью противоположную всей книге. Откуда оно взялось? Кто-то же должен был его написать. Драйден не писал его, и Лукреций не писал.

Он разглядывал Мастерса, будто думал, что тот сам написал его.

Дверь кабинета открылась, и вошел литературный редактор компании, Джек Снид.

– Он прав, – безропотно сказал тот своему работодателю. – И это всего лишь одно из тридцати или более изменений в тексте. После того, как начали приходить письма, я перерыл всю книгу. А теперь приступил к новинкам в нашем осеннем каталоге, – пробормотал он. – И там я уже нашел несколько изменений.

Мастерс сказал:

– Вы – последний редактор, который вычитывает текст прежде, чем тот отправляется к наборщикам. Тогда там были эти ошибки?

– Безусловно, нет, – заявил Снид. – Я сам проверил гранки – в гранках нет изменений. Они появились только после того, как издания были напечатаны и переплетены, если это имеет какое-то значение. И, если быть более конкретным, только в изданиях тесненных золотом и переплетенных ваб-мехом. Обычные же копии в жестком переплете – с ними все нормально.

Мастерс поморщился.

– Но это одно и то же издание. Они печатались вместе. Вообще-то, сначала мы не планировали эксклюзивный, дорогой переплет. Мы обсуждали этот вопрос в последнюю минуту, и торговая контора предложила сделать половину издания в ваб-мехе.

Я думаю, - произнес Джек Снид. – нам стоит начать секретную проверку марсианского ваб-меха.

***

Через час постаревший, трясущийся Мастерс в сопровождении литературного редактора Джека Снида сидел напротив Лютера Зэперштейна, торгового агента компании по выделке шкур корпорации Безупречность. Именно у них Обелиск Книги получили ваб-мех для переплета книг.

– Перво-наперво, – оживленным, деловым тоном спросил Мастерс, – что такое ваб-мех?

– По существу, – начал Зэперштейн, – в том смысле, который вы вкладываете в вопрос, это мех марсианского ваба. Я понимаю, это мало что говорит вам, господа, но, по крайней мере, это ориентир – допущение, с которым мы можем согласиться и на основе которого мы можем выстроить что-то более впечатляющее. Чтобы быть более полезным, позвольте предоставить вам информацию о природе самого ваба. Мех так ценен потому, что, кроме всего прочего, он очень редкий. Ваб-мех – редок потому, что вабы нечасто умирают. Говоря это, я имею ввиду, что это – почти невозможно – убить ваба – даже больного и старого ваба. Хотя, их все равно убивают – а шкура продолжает жить. Это качество придает им уникальную ценность в декорировании домов или, в вашем случае, в переплете драгоценных книг, которые выдержат целую жизнь.

Мастерс вздохнул и бессмысленно уставился за окно, в то время как Зэперштей продолжал бубнить. Рядом с ним, его моложавый литературный редактор, с неясным выражением на энергичном лице, делал краткие критические замечания.

– Когда вы пришли к нам, – продолжил Зэперштейн, – запомните, вы пришли к нам – мы вас не искали, мы предоставили вам отборные, лучшие шкуры в нашем огромном реестре. Эти живые шкуры сияют их собственным, уникальным лоском – ничего подобного вы не найдете ни на Марсе, ни дома, на Земле. Если она порвется или поцарапается, шкура сама себя заживит. Она растет – спустя месяцы шерсть становится все более и более пышной, таким образом, обложки ваших томов становятся все более роскошными и поэтому намного более популярными. Спустя десять лет качество густой шерсти на книгах, переплетенных ваб-мехом…

Прервав его, Снид заметил:

– Так, значит, шкура все еще жива. Интересно. А вабы, как вы сказали, настолько ловкие, что их практически невозможно убить, – он бросил быстрый взгляд на Мастерса. – Каждое из тридцати странных изменений в текстах сделаны в книгах потенциально вечных. Исправление Лукреция символично – оригинальный текст учит, что человек не вечен, что даже если он выживет после смерти – это не будет иметь никакого значения, ведь у него не будет воспоминаний о его жизни здесь. Вместо этого появился новый, ложный абзац, который прямо говорит, что будущая жизнь продолжение нынешней. Как вы и сказали, полное несоответствие со всей философией Лукреция. Вы понимаете, с чем мы столкнулись, нет? Проклятая философия вабов наложилась на работы разных авторов. Вот оно – начало и конец.

Он замолчал, продолжив писать пометки в молчании.

– Как может шкура, даже постоянно живая, влиять на содержание книги? – спросил Мастерс. – Текст уже напечатан, страницы разрезаны, листы склеены и сшиты – это противоречит всякой логике. Даже если переплет, эта проклятая шкура, действительно жива – хотя я вряд ли могу в это поверить, – он уставился на Зэперштейна. – Если она живая, почему она продолжает жить?

– Мельчайшие частицы продуктов питания в подвешенном состоянии в атмосфере, – буднично произнес Зэперштейн.

Поднявшись на ноги, Мастерс сказал:

– Пойдем отсюда. Это смешно.

– Она втягивает в себя эти частицы, – продолжил Зэперштейн, – через поры.

Его тон был горделивым, даже упрекающим.

Не встав вслед за работодателем, продолжая изучать свои заметки, Джек Снид задумчиво сказал:

– Некоторые измененные тексты просто потрясающие. Они различаются от полных изменений оригинального абзаца и авторского смысла, как в случае с Лукрецием, до очень тонких, практически невидимых исправлений – всего в одно слово, изменяя текст в соответствии с теорией о вечной жизни. Вот он – настоящий вопрос. Встретились ли мы просто с мнением одного специфического живого организма или они действительно знают, о чем говорят? К примеру, поэма Лукреция – она великая, очень красивая и очень интересная – как поэзия. Но, как философия, возможно, не права. Я не знаю. Это не моя работа – я просто редактирую книги. Я не пишу их. В конце концов, хороший литературный редактор не интерпретирует по-своему авторский текст. Но это то, что ваб или, каким бы то ни было образом, шкура ваба делает.

Он замолчал.

Зэперштейн произнес:

– Мне интереснее знать, прибавит ли это что-то к ее стоимости?