Не по обложке
(Филип К. Дик)

Пожилой, сварливый президент компании «Обелиск Книги» раздраженно проговорил:

-- Я не хочу с ним встречаться, мисс Помодж. Произведение уже в печати. Даже если в тексте есть ошибка, мы уже ничего не можем с этим поделать.

-- Но мистер Главсон, -- настаивала мисс Помодж, -- это ведь такая серьезная ошибка, сэр. Если он и в самом деле прав. Мистер Брэндис утверждает, что вся глава...

-- Я читал его письмо. И говорил с ним по видеофону. Я знаю, что он утверждает. -- Главсон прошел через кабинет к окну и угрюмо уставился на безжизненную, испещренную кратерами поверхность Марса, которая вот уже столько десятилетий представала его глазам. «Пять тысяч экземпляров напечатаны и переплетены», -- подумал он. –- «Причем половина из них в марсианский вубовый мех с золотым тиснением. Самый изысканный и дорогой материал, который мы только смогли обнаружить. Издание и так оказалось убыточным, а теперь...»

Один из экземпляров книги лежал на его столе. «De Rerum Natura» (1) Лукреция в поэтично-возвышенном переводе Джона Драйдена. Барни Главсон со злостью пролистнул хрустящие белые страницы. «Кто бы подумал, что на Марсе найдутся знатоки столь старинного текста?» - размышлял он. -- «И мужчина в приемной -- это всего лишь один из тех восьми человек, что написали или позвонили в «Обелиск Книги» по поводу спорного параграфа».

Спорного? Здесь не оставалось места для дискуссии: правы были восемь местных латинских ученых. Оставалось только добиться, чтобы они не подняли шума и напрочь забыли, что, читая издание «Обелиска», наткнулись на этот самый исковерканный параграф.

Коснувшись кнопки настольного селектора, Главсон сказал секретарше:

- Ладно, впустите его.

Иначе он никогда не уйдет -- такой останется ждать в припаркованной машине. Это в духе ученых: можно подумать, у них неисчерпаемый запас терпения.

Дверь открылась, и показался высокий седой мужчина в старомодных земных очках и с портфелем в руке.

-- Спасибо, мистер Главсон, -- начал он, заходя в кабинет. -- Позвольте мне объяснить, сэр, почему моя организация считает подобного рода ошибку такой важной.

Он уселся возле стола и энергичным движением расстегнул молнию на портфеле.

-- Ведь мы -- колониальная планета. Все наши ценности, моральные нормы, артефакты и обычаи пришли с Земли. ККОВАЧОТА полагает, что ваше издание книги...

-- ККОВАЧОТА? -- перебил Главсон. Название было ему незнакомым, но он все равно застонал. Не иначе это одна из тех нелепых контор, которые бдительно изучают все печатные произведения, выпускаются ли они на Марсе или прибывают с Земли.

-- Комитет по Контролю за Общей Верностью и Абсолютной Чистотой от Ошибок Текстовых Артефактов, -- пояснил Брэндис. -- Я захватил с собой аутентичный, правильный земной выпуск «De Rerum Natura» -- в переводе Драйдена, как и ваше местное издание.

«Местное» в его произношении получило оттенок грязи и посредственности. «Как будто Обелиск, печатая книги, занимается чем-то гнусным», -- возникла у Главсона тягостная мысль.

-- Давайте рассмотрим неаутентичные искажения. Прошу, изучите сначала внимательно мой экземпляр, -- посетитель выложил на стол Главсона потрепанную старинную книгу земной печати, -- где представлен правильный текст. А потом, сэр, версию вашего издательства, тот же самый отрывок.

Рядом с маленькой синей древней книжицей он поместил одно из красивых массивных изданий в переплете из вубового меха, которые выпустила компания «Обелиск Книги».

-- Я приглашу сюда редактора, -- сказал Главсон. Нажав на кнопку селектора, он обратился к мисс Помодж, -- Попросите Джека Снида, пожалуйста.

-- Хорошо, мистер Главсон.

-- В цитате из подлинного издания, -- продолжил Брэндис, -- представлено переложение латыни в следующей десятислоговой форме. Кхе.

Он смущенно откашлялся и начал вслух:

И боль, и скорбь тогда оставят нас.
Исчезнем мы -- не станет чувств тотчас.
Сольются вместе море, небо, твердь,
И двинуться не сможем сами впредь.

-- Я знаю эту строфу, -- резко вставил уязвленный Главсон: этот человек отчитывал его как ребенка.

-- Данный катрен, -- объяснял дальше посетитель, -- отсутствует в вашем издании, а вместо него там находится следующее фальшивое четверостишие, Бог знает какого происхождения. Позвольте.

Взяв в руки роскошную книгу «Обелиска» с переплетом из вубового меха, он пролистал страницы до нужного места и прочитал.

И боль, и скорбь тогда оставят нас.
Земли предел скрывает то сейчас.
Где смерть, там начинается река:
Конец сулит блаженство на века.

Уставившись пристальным взглядом на Главсона, Брэндис шумно захлопнул переплетенный вубовым мехом том.

-- Что самое неприятное, -- продолжил он, -- посыл этого четверостишия диаметрально противоположен идее всей книги. Откуда оно взялось? Кто-то ведь должен был его придумать: Драйден такого не писал и Лукреций тоже.

Брэндис рассматривал президента издательства так, словно считал, что это сделал лично Главсон.

Дверь кабинета распахнулась, и вошел главный редактор компании.

-- Он прав, -- обреченно сообщил Джек Снид своему начальнику. -- И это только одно искажение из примерно тридцати. Я проштудировал весь текст, когда начали приходить письма. А теперь взялся за остальные издания нашего осеннего каталога, -- хмыкнув, он добавил. -- В нескольких из них я тоже нашел искажения.

Главсон обратился к нему:

-- Вы последним вычитывали текст перед тем, как отправить его в печать. Тогда в нем были эти ошибки?

-- Конечно, нет, -- ответил Снид. -- И я лично проверял гранки -- в них изменения тоже еще не возникли. Они не появляются вплоть до полной готовности переплетенных книг, как бы странно это ни звучало. А точнее, переплетенных золотом и вубовым мехом. Экземпляры с обычным картонным переплетом -- те в порядке.

Главсон моргнул.

-- Но они же из одного тиража. Они вместе проходили через прессы. И вообще у нас изначально не стоял в планах эксклюзивный дорогой переплет. Только в последний момент, во время обсуждения коммерческий отдел предложил представить
половину тиража в таком виде.

-- Похоже, нам придется пристально изучить все, что касается марсианского вубового меха, - сказал Джек Снид.

Часом позже престарелый подрагивающий Главсон в компании редактора Джека Снида сидел напротив Лютера Саперштейна, торгового агента кожезаготовительного предприятия «Идеал Инкорпорейтед», у которого «Обелиск» приобрел вубовый мех для переплета своих книг.

-- Во-первых, -- заговорил Главсон с напористой деловой интонацией, -- что такое вубовый мех?

-- В целом, -- ответил Саперштейн, -- если отвечать на ваш вопрос буквально, это мех марсианского вуба. Понимаю, джентльмены, это вам многого не говорит, но это хотя бы отправная точка, аксиома, на которой мы все можем согласиться, чтобы дальше начать выстраивать что-то более значительное. Чтобы не ограничиться пустыми словами, давайте я вам вкратце объясню, что из себя представляет вуб. Его мех ценится, помимо всего прочего, за редкость. Редок он потому, что вубы умирают совсем нечасто. Я имею в виду, что убить вуба -- даже больного или старого -- практически невозможно. И даже после его смерти шкура вуба продолжает жить. Благодаря этому качеству уникальную ценность приобретают и сделанные из нее предметы интерьера, или, как в вашем случае, переплеты с длинным сроком жизни, на который и рассчитаны высоко ценимые книги.

Главсон вздохнул и перевел рассеянный взгляд в окно под продолжающийся монотонный рассказ Саперштейна. По соседству его редактор строчил замысловатые заметки с мрачным выражением на молодом энергичном лице.

-- Партия, поставленная по вашему запросу, -- рассказывал Саперштейн, -- и помните: это вы к нам обратились, а не мы к вам, -- состояла из самых отборных и безупречных шкур из наших огромных запасов. Эти живые шкуры сами по себе сияют уникальным блеском, и нет ничего похожего на них ни на Марсе, ни дома на Земле. Они самовосстанавливаются при появлении надрывов или царапин. С месяцами ворс на них густеет, так что обложки ваших книг становятся все роскошнее, а потому они такие востребованные. Через десять лет высота ворса на этих переплетенных вубовым мехом книгах...

Снид прервал его:

-- Значит, шкура все еще живая. Любопытно. А сам вуб, как вы говорите, настолько хитрый, что его практически невозможно убить. -- Он бросил быстрый взгляд на Главсона. -- Все тридцать с чем-то искажений текста, возникших в наших книгах, касаются бессмертия. Изменение Лукреция происходило по одному принципу: оригинальный текст утверждает, что человек не вечен, что даже если он продолжает жить после смерти, это не имеет никакого значения, поскольку у него не сохранится воспоминаний о существовании здесь. Вместо этого, новые поддельные отрывки открыто и безапелляционно заявляют о будущей жизни, основанной на настоящей; как вы говорите, в полном несоответствии со всей философией Лукреция. Понимаете, с чем мы столкнулись? Чертова вубова философия перекрыла философию различных авторов. Вот и все, начало и конец.

Он прервался и снова стал молча черкать заметки.

-- Как может шкура, -- последовал требовательный вопрос Главсона, -- даже вечно живая, оказывать влияние на содержимое книги? Текст уже напечатан, страницы обрезаны, сфальцованные листы склеены и сшиты -- это противоречит здравому смыслу. Даже если переплет, эта чертова шкура, действительно жива, -- а я с трудом могу в это поверить, -- он пристально посмотрел на Саперштейна, -- Даже если она жива, что поддерживает ее жизнь?

-- Мельчайшие частички питательных веществ, взвешенные в атмосфере, -- услужливо ответил тот.

Главсон поднялся на ноги:

-- Пойдем. Это какая-то нелепость.

-- Она вдыхает частички, -- настаивал Саперштейн, -- через поры. -- В его тоне звучало чувство собственного достоинства, даже укор.

Не поднявшийся вместе с руководителем за изучением своих записей Джек Снид задумчиво произнес:

-- Некоторые измененные тексты совершенно потрясающие. Встречается как полный пересмотр исходного отрывка -- и задумки автора -- в случае с Лукрецием, например, так и трудноуловимые, едва заметные исправления, -- если тут можно использовать это слово -- которые приводят тексты в большее соответствие с доктриной вечной жизни. Настоящий вопрос такой. Мы столкнулись всего лишь с точкой зрения одной из форм жизни, или в словах вуба есть правда? Взять, к примеру, поэму Лукреция: замечательная, очень красивая и интересная -- как поэзия. Но, может, они неверна в качестве философии. Не знаю. Это не моя работа, я всего лишь редактирую книги, я их не пишу. Хороший редактор не должен привносить свое мнение в авторский текст. Но это именно то, что делает вуб, или, во всяком случае, оставшаяся после вуба шкура. -- и он замолчал.

Саперштейн сказал:

-- Хотел бы я знать, привнес ли он что-либо значимое.

(1) De rerum natura -- О природе вещей (лат.)