Что скажет книжная обложка
(Филипп К. Дик)

— Нет, мисс Хэнди, я не приму его, — эти слова президент издательского дома «Обелиск» Барни Мастерс, солидный и вечно раздраженный пожилой мужчина, произнес тоном, не терпящим никаких возражений. — Книга уже сдана в печать; если в текст и вкралась ошибка, теперь мы уже ничего не сможем сделать.
— Но, мистер Мастерс, позвольте, — сделала еще одну попытку возразить секретарша. — Это чрезвычайно важно! Если мистер Брандис прав — а я вовсе не утверждаю, что это так — если он прав, тогда получается, что вся глава…
— Я ознакомился с его письмом, я даже побеседовал с ним по видеофону. Я прекрасно знаю, в чем состоит суть его претензий, — Мастерс отвернулся к окну и угрюмо уставился на пустынный марсианский пейзаж. Сухая, изрытая кратерами земля — вид из этого окна не менялся уже несколько десятков лет.
Пять тысяч изданий уже отпечатаны и переплетены, вот о чем думал он в этот момент. И половина из них — в обложках из кожи уаба, да еще и с золотым тиснением. Самый роскошный материал, который только можно было достать. Мы и так терпим убытки с этим изданием, а теперь еще и это!
На рабочем столе мистера Мастерса лежала одна из тех злополучных книг, вокруг которых разгорелся скандал. Поэма Лукреция «О природе вещей» в изысканном переложении английского поэта Джона Драйдена. Барни Мастерс раздражено раскрыл том и перелистнул несколько хрустящих белоснежных страниц. Кто бы мог представить, что на Марсе найдутся знатоки этого античного текста, подумал он. И вот сейчас одно из этих «светил» сидит у него в приемной. Всего их было восемь человек. Некоторые лично звонили в издательство, другие писали возмущенные письма по поводу спорного отрывка.
Спорного? Кого он обманывает! Нет никаких сомнений в том, что восемь местных специалистов по древней латинской литературе абсолютно правы. Вопрос заключается лишь в том, как убедить их замять это дело и сделать вид, что они в жизни не видели марсианского издания Лукреция и этого злополучного четверостишия.
Мастерс нажал кнопку вызова и велел секретарше пригласить посетителя в свой кабинет. Ему было прекрасно известно, что только так от него можно будет отвязаться. О, такой тип людей был ему отлично знаком! Откажи ему в аудиенции, и он навечно поселится у тебя в приемной. Эти ученые все такие — складывается впечатление, что они обладают неисчерпаемыми запасами терпения. В этот момент в кабинет вошел седой, высокий, слегка сутулый мужчина в очках — такие старомодные оправы в свое время носили на Большой Земле — и с портфелем в руках.
— Спасибо, что приняли меня, мистер Мастерс, — начал он прямо с порога. — Позвольте мне объяснить, почему наша организация придает этому вопиющему случаю такое большое значение.
Он уселся на стул для посетителей и решительным жестом расстегнул свой портфель.
— В конце концов, Марс — это всего лишь космическая колония. Все обычаи, традиции, артефакты жители этой планеты привезли с собой с Большой Земли. Именно поэтому ХИППАИП считает, что ваше издание…
— ХИППАИП? — недоуменно переспросил Мастерс.
Он никогда не слышал об этой организации, но такое начало не предвещало ничего хорошего. Наверняка это одно из тех обществ, члены которого — сплошь ученые педанты, и каждый со своими причудами. Тратят свою жизнь на то, что дотошно просматривают все печатные материалы, и те, что издают здесь, на Марсе, и те, что привозят с Большой Земли.
— Название нашей организации расшифровывается как «Хранители истории против подделки артефактов и искажения прошлого, — пояснил гость. — Однако вернемся к сути дела. У меня с собой классическое, правильное, издание «Природы вещей» в переложении Драйдена. В том самом переложении, которое вы использовали для вашего марсианского издания, — он произнес слово «марсианский» с легким отвращением, как будто речь шла о чем-то второсортном.
Как будто, внезапно подумал Мастерс, в самой работе издательства «Обелиск» есть что-то недостойное.
— Давайте рассмотрим внесенные в оригинал изменения. Для этого я предлагаю сравнить ваше издание с моим личным экземпляром, — говоря это, Брандис выудил из портфеля старый потрепанный том, изданный еще на Земле. — Этот текст можно рассматривать в качестве образца, он не содержит никаких искажений. Затем, с вашего позволения, мы сравним одно из четверостиший в обоих изданиях.
Рядом с невзрачной синей книгой он положил на стол один из роскошных томов, изданных компанией Мастерса, в переплете из драгоценной кожи уаба.
— Погодите минуту, я должен вызвать нашего редактора, — сухо сказал Мастерс.
Он снова нажал кнопку вызова секретарши.
— Мисс Хэнди, передайте Джеку Сниду, чтобы он немедленно зашел ко мне.
— Сию минуту, мистер Мастерс, — ответил голос на том конце провода.
— В классическом издании Драйдена, — продолжал Брандис размеренным лекторским тоном, — мы находим следующее стихотворное переложение оригинального текста, написанного Лукрецием.
Он смущенно откашлялся и начал читать:
Без снов и чувств назначено уснуть
Тому, кто завершил земной свой путь.
И силы, что смешают рай и ад,
Сон сотрясут, но нас не пробудят.

— Я прекрасно знаю этот текст, — раздраженно заявил Мастерс.
Он почему-то чувствовал себя неуютно и сидел, как на иголках. Он не привык к тому, чтобы ему читали нотации, как какому-то мальчишке.
— В вашем издании, — невозмутимо продолжал Брандис, — это четверостишие отсутствует. Вместо него мы находим невесть откуда взявшиеся строки. Позвольте, сейчас я найду.
Он раскрыл роскошный том в кожаном переплете, нашел нужное четверостишие и продекламировал:
Избавившись от чувств и горьких снов,
Мы сбросим гнет своих земных оков.
Ведь смерть лишь открывает нам врата,
В мир, где царят любовь и чистота.

Дочитав четверостишие до конца, Брандис захлопнул книгу и сурово уставился на Мастерса.
— Самое неприятное во всем этом то, — сказал он поучительным тоном, — что идея этого отрывка полностью противоречит идее всей книги. Хотелось бы знать, кто автор этого стихотворного опуса? Ведь кто-то же должен был его написать! Я ручаюсь, что ни Драйден, ни тем более Лукреций этого не делали.
Он пристально взглянул на Мастерса, как будто подозревая, что это дело его рук.
В этот момент в кабинет зашел штатный редактор издательства Джек Снид.
— Мистер Брандис прав, — с мрачной покорностью подтвердил он, обращаясь к боссу. — Скажу больше: я нашел в этом тексте еще тридцать с лишним изменений. Я изучаю его с тех пор, как мы начали получать гневные письма от читателей. Из любопытства я проверил и другие издания из нашего осеннего каталога, и знаете, что обнаружил? — неохотно продолжал он. — В других книгах тоже присутствуют изменения.
— Но вы последним проверяли текст перед тем, как его отправили наборщикам. Как вы могли это пропустить? — ледяным тоном поинтересовался Мастерс.
— Я ничего не пропускал, — сварливо ответил Снид. — Более того, я лично вычитывал гранки и смею вас заверить, все было в полном порядке. Хотите верьте, хотите нет — но изменения в тексте появились только на последнем этапе, в процессе переплетения книг, как бы абсурдно это ни звучало. Вообще-то, если говорить точнее, они есть только в тех изданиях, для которых были изготовлены эти дорогие обложки, из уабовой кожи с золотым тиснением. С книгами в обычных картонных переплетах все в порядке.
Мастерс оторопело моргнул.
— Но ведь это одно и то же издание. Все книги были отпечатаны на одном и том же станке. Мы ведь даже не планировали издавать эти дорогущие эксклюзивные экземпляры; мы обсуждали разные варианты, и идея переплести часть книг в кожу уаба возникла у ребят из отдела продаж в самую последнюю минуту.
— Лично мне кажется, — сказал Джек Снид, — что нам стоит побольше узнать об этой загадочной коже.
Час спустя сникший и буквально на глазах постаревший Барни Мастерс, по-прежнему в сопровождении Джека Снида, беседовал с Лютером Саперстайном, торговым представителем кожевенной фабрики «Флолесс Инкорпорейтед», знаменитой своим девизом «Мы знаем, где находится предел совершенству!» Именно у них издательство «Обелиск» закупило партию кожи уаба для своих переплетов.
— Прежде всего, я хотел бы получить ответ на вопрос, что представляет собой кожа уаба, — этот вопрос Мастерс задал сухим, профессиональным тоном.
— В сущности, — ответил Саперстайн, — если вы так ставите вопрос, господа, она представляет собой выделанную шкуру марсианского животного, которого местные жители называют уабом. Я прекрасно понимаю, что это мало о чем вам говорит, но для того чтобы вести этот разговор в конструктивном русле нам нужна какая-то отправная точка, исходное положение, которое не будет вызвать возражений ни у кого из присутствующих. Я думаю, мне стоит немного подробнее рассказать вам о самих уабах. Шкура этого животного представляет огромную ценность, прежде всего потому, что уабы крайне редко умирают. Я имею в виду, что убить уаба практически невозможно — даже больную или старую особь. А если это и случается, после гибели животного его шкура продолжает жить своей жизнью. Именно эта особенность делает кожу уаба поистине уникальным материалом для декора жилых помещений или, как в вашем случае, для изготовления книжных переплетов, которых достойны лишь истинные литературные шедевры, которым суждено остаться в веках.
В ответ на эту монотонную тираду Барни Мастерс, с тоской глядевший в окно, лишь вздохнул. Сидящий рядом с ним Джек Снид делал быстрые загадочные пометки в блокноте, и лицо его, обычно приятное и оживленное, было мрачнее тучи.
— Мы продали вашему издательству, — продолжал Саперстайн, — (кстати, позволю себе напомнить, что это вы обратились к нам, а не наоборот) партию самых отборных шкур превосходного качества — лучшие из тех, что были у нас в наличии. Шкура уаба покрыта гладкой и блестящей шерстью. Этот потрясающий по своей красоте материал не имеет аналогов ни на Марсе, ни на Большой Земле. Он обладает способностью к регенерации и самостоятельно восстанавливается после царапин и других повреждений. С каждым годом кожа уаба становится только прочнее и красивее, а изготовленные из нее переплеты — все роскошнее и роскошнее. Именно этим объясняется столь огромный спрос на этот материал. Через десять лет качество этих уникальных кожаных переплетов лишь…
Внезапно Джек Снид прервал этот поток красноречия.
— Так вы говорите, что после гибели уаба снятая с него шкура как бы продолжает жить сама по себе? Очень любопытно. А сам уаб, вы говорите, настолько умен и ловок, что убить его практически невозможно.
Он бросил на Мастерса быстрый взгляд.
— Все тридцать с лишним изменений, которые появились в наших книгах, так или иначе связаны с темой бессмертия. Поэма Лукреция очень показательна в этом отношении: в оригинальном тексте говорится о том, что все мы тленны, и даже в том случае, если существует жизнь после смерти, для нас это не будет иметь никого значения, потому что у нас не останется никаких воспоминаний о нашей земной жизни. И вот в тексте появляется новое четверостишие, в котором некто — или нечто — категорически заявляет, что смерть есть лишь переход в новую жизнь, что, как уже было сказано, полностью противоречит идеям Лукреция. Вы понимаете, что происходит? Этот треклятый уаб просто-напросто распространяет через наши книги свою философию. Да, именно так.
Он замолчал так же внезапно, как и начал, и снова вернулся к своим заметкам.
— И как же, по-вашему, шкура убитого зверя, пусть даже эта шкура сама по себе бессмертна, способна изменить содержание книги, для которой она стала переплетом? — спросил Мастерс. — Текст уже отпечатан, страницы обрезаны, склеены и прошиты — нет, это полный бред. Это противоречит всякому здравому смыслу! Даже если на минуту согласиться с тем, что эта чертова шкура действительно бессмертна — во что я решительно отказываюсь верить! — здесь Мастерс метнул яростный взгляд на Саперстайна. — Даже если она и продолжает жить, чем, черт побери, она питается?
— Взвешенными в атмосфере микрочастицами питательных веществ, — вежливо и невозмутимо ответил Саперстайн.
Мастерс, не выдержав, вскочил на ноги.
— С меня довольно, разговор окончен! Какая безумная нелепость! Это просто возмутительно!
— Частицы проникают сквозь поры кожи, — с достоинством, хотя и несколько укоризненно, добавил Саперстайн.
Джек Снид, по-видимому, не собирался следовать за своим боссом — он был полностью погружен в свои записи.
— А ведь некоторые из этих изменений просто великолепны, — изрек он задумчиво. — Есть фрагменты, совершенно непохожие на исходный текст и полностью противоречащие основной идее автора, как, например, в случае с Лукрецием. А есть правки — конечно, если это слово здесь применимо — столь незначительные на первый взгляд, что их практически невозможно обнаружить. Но все они сделаны в четком соответствии с идеей вечной жизни. И вот что еще меня интересует: с чем мы имеем дело в данном случае — с единым мировоззрением, присущим конкретной форме жизни, или с философией отдельно взятого уаба, который когда-то носил на себе эту шкуру? Взять, к примеру, стихи Лукреция: их интересно читать, они потрясающе красивы — настоящий шедевр литературного искусства. Но, возможно, заложенные в них идеи далеки от истины, кто знает! Лично я не знаю. Да я и не обязан этого знать — я не пишу книги, я всего лишь их редактирую. Настоящий редактор никогда не позволит себе комментировать или исправлять авторский текст. А этот уаб — или, вернее сказать, оставшаяся от него шкура — каким-то загадочным образом умудряется это делать.
Сказав это, он умолк.
— Интересно, — заметил Саперстайн, — представляют ли эти изменения какую-либо литературную ценность?