Не суди по обложке.

(Филип К. Дик)

Пожилой раздражительный президент издательства «Обелиск» сердито сказал в настольный интерком:

– Я не хочу его видеть, мисс Хэнди. Книга уже в печати, и если в тексте ошибка, мы ничего не можем с этим поделать.

– Но мистер Мастерс, сэр, если мистер Брэндис прав, ошибка очень серьезная. Он утверждает, что вся глава…

– Я читал его письмо, я говорил с ним по видеофону, я знаю, что он утверждает!

Мастерс подошел к окну и уныло воззрился на пустынный, испещренный кратерами марсианский пейзаж. За годы работы он на него насмотрелся вдоволь. «Пять тысяч копий, напечатаны и переплетены, – думал он. – Мало того, половина с золотым тиснением и в обложке из меха марсианского ваба – самый изысканный, самый дорогой материал, который мы только смогли найти. Да мы уже разорились на этом издании, а теперь еще и это».

На его столе лежал экземпляр пресловутой книги. Это был труд Лукреция «О природе вещей» в высокопарном классическом переводе Джона Драйдена. Барни Мастерс со злостью перелистал хрустящие белые страницы. «Ну можно ли было подумать, что на Марсе отыщется хоть кто-то, знающий этот древний текст так хорошо», - раздумывал он. А между тем, человек, ждущий в приемной, был только одним из тех восьми, что написали или позвонили в «Обелиск» по поводу спорного отрывка.

Хотя спорного ли? Какой тут может быть спор – восемь местных латинистов были правы. И вопрос заключался совсем в другом: как заставить их по-тихому отступить, заставить забыть, что они вообще читали издание «Обелиска» и ставили под сомнение этот неправильный фрагмент текста.

Мастерс нажал кнопку интеркома и сказал секретарю:

– Ладно, пригласите его.

А то ж никогда не отвяжется, так и будет сидеть под дверью. Ученые – они такие, кажется, что они могут ждать бесконечно.

Дверь открылась, пропуская высокого седого мужчину в старомодных очках, какие носили на Терре, с портфелем в руках.

– Благодарю вас, мистер Мастерс, – проговорил он. – Позвольте мне объяснить, почему моя организация считает ошибки такого рода столь серьезными.

Он уселся и поспешно расстегнул портфель.

– В конечном итоге мы колониальная планета. Все наши ценности, нравы, предметы культуры, обычаи пришли с Терры. Поэтому НУНАФИК считает, что ваше издание этой книги…

– «НУНАФИК»? – перебил Мастерс. Он никогда не слышал этого названия, но все равно застонал. Без сомнения, это одно из многочисленных сборищ чокнутых психов, которые бдительно просматривают все напечатанное, неважно, выпущенное здесь, на Марсе, или приехавшее с Терры.

– Наблюдение и Устранение Неподлинных Артефактов, Фальсификаций, Искажений, Кривотолков, – объяснил Брэндис. – У меня с собой аутентичный правильный вариант «О природе вещей», выпущенный на Терре. Тоже в переводе Драйдена, так же как и в вашем местном издании.

Слово «местный» в его исполнении прозвучало как «гнусный» и «второсортный», будто было нечто гадкое в том, что издательство «Обелиск» вообще печатает книги.

– Давайте рассмотрим неаутентичные интерполяции, – продолжал Брэндис. – Вам следует вначале изучить мой экземпляр, – он раскрыл потрепанную, старую, отпечатанную на Терре книгу и положил Мастерсу на стол, – где всё правильно, а затем экземпляр вашего собственного издания, тот же самый абзац, – рядом с маленькой древней книгой в синей обложке на стол лег большой красивый фолиант, переплетенный в мех ваба, один из выпущенных «Обелиском».

– Позвольте я приглашу сюда нашего литературного редактора, – проговорил Мастерс. Он нажал кнопку интеркома и обратился к мисс Хэнди:

– Попросите Джэка Снида зайти ко мне, пожалуйста.

– Хорошо, мистер Мастерс.

– Цитируя аутентичное издание, – начал Брэндис, – мы получаем стихи, переведенные с латыни следующим образом. Кхмм, – он смущенно откашлялся и начал читать вслух:

Освободимся от забот и горя,
Не будет чувств, ведь нас не будет боле;
И пусть смешается с водой и в небо рухнет твердь,
Нам все равно, коль забрала нас смерть.

– Я знаю этот отрывок, – резко ответил Мастерс, чувствуя себя уязвленным тем, что этот человек учил его, как малое дитя.

– Это четверостишие, – продолжал Брэндис, – отсутствует в вашем издании, а на его месте появились четыре строки, выдуманные неизвестно кем, явно не Лукрецием. Вы позволите?

И взяв роскошный том «Обелиска» в обложке из ваба, он пролистал до нужной страницы и зачитал:

Освободимся от забот и горя,
Мы бытие испили словно море;
И человеку не понять в своем несовершенстве,
Что смерти нет, есть вечное блаженство.

Сверкнув глазами на Мастерса, Брэндис шумно захлопнул книгу.

– И что хуже всего, данное четверостишие проповедует идею, диаметрально противоположную основной идее всей книги. Откуда оно взялось? Кто-то же должен был его написать. Драйден не писал его, не писал и Лукреций…

Брэндис так уставился на Мастерса, как будто Мастерс написал его сам.

Дверь в кабинет распахнулась, и вошел Джэк Снид, литературный редактор издательства.

– Да, он прав, – кротко возвестил он начальнику. – И это только одна из замен в тексте, а всего их около тридцати. Я проштудировал всю книгу, когда стали приходить письма. А сейчас я начал просматривать другие издания из нашего осеннего каталога, и в некоторых из них тоже нашел изменения, – неохотно добавил он.

– Вы были последним, кто правил корректуру, прежде чем она пошла в печать, – сказал Мастерс. – Вы видели в ней эти замены?

– С уверенностью могу сказать, что нет. И я лично вычитал гранки, там тоже всё было в порядке. Изменений не было, пока книги не были окончательно переплетены, если вам это о чем-нибудь говорит. Точнее сказать, переплетены в золото и мех ваба. С обычными книгами в картонном переплете всё нормально.

Мастерс заморгал:

– Но это же одно и то же издание. Они вместе одинаково прошли через станки. И вообще, мы сначала не планировали эксклюзивный дорогой переплет, мы обсудили это в последнюю минуту, и отдел продаж предложил, чтобы половина была в переплете из ваба.

– Думаю, нам придется более детально разобраться, что же из себя представляет мех марсианского ваба, – сказал Джэк Снид.


Часом позже постаревший, измученный Мастерс и редактор Джэк Снид сидели перед Лютером Саперштайном, агентом конторы по выделке шкур ООО «Безупречность». Именно они поставляли «Обелиску» мех ваба для переплета книг.

– Прежде всего, – начал Мастерс бодрым деловым тоном, – что же, собственно, такое – мех ваба?

– Фактически, – отвечал Сапперштайн, – если ставить так вопрос, то это мех, получаемый с марсианского ваба. Да, это вам ни о чем не говорит, но это исходный пункт, так сказать, факт, с которым не поспоришь, вот отсюда и будем плясать. Чтобы вы лучше поняли, позвольте мне просветить вас, что такое сам марсианский ваб. Шкура его ценится еще и потому, что она очень редка. А редка она потому, что ваб умирает крайне нечасто. Я имею в виду, что убить ваба практически невозможно, даже если он болен или стар. И даже если он убит, шкура продолжает жить. Это качество и составляет его уникальную ценность для декорирования домов или же, как в вашем случае, для долговечного переплета, для сохранности ценных книг.

Мастерс вздыхал, отрешенно глядя в окно, пока Саперштайн продолжал вещать себе под нос. Сидящий рядом редактор набрасывал таинственные заметки, на его молодом энергичном лице застыло мрачное выражение.

– Когда вы пришли к нам, – продолжал Саперштайн, – и прошу заметить, это вы к нам обратились, мы вам не навязывались – мы снабдили вас самыми отборными, самыми лучшими шкурами из нашего огромного каталога. Эти шкуры сияют своим особым блеском, ничего похожего вы не найдете ни на Марсе, ни на Терре. Шкура восстановится сама собой, если ее порвать или поцарапать. Месяц за месяцем она наращивает ворс, становится всё красивее, так что обложки ваших книг будут становится все роскошнее, соответственно, они будут пользоваться большим спросом. Пройдет всего десяток лет и пышный ворс этих изданий…

Тут Снид перебил его:

– Так вы говорите, шкуры все еще живы. Это интересно. А ваб настолько ловок, что его практически не убьешь.

Он бросил быстрый взгляд на Мастерса.

– Каждое из этих тридцати изменений, сделанных в тексте, повествует о бессмертии. Идеи Лукреция нам знакомы: первоначальный текст учит, что человек не вечен, что даже если и есть жизнь после смерти, это не имеет значения, потому что вы не будете помнить о своем существовании в этом мире. Вместо этого выскакивают подложные отрывки и прямо говорят о том, что эта жизнь предопределяет будущую. Как вы и сказали, полная противоположность всей философии Лукреция. Вы понимаете, что происходит? Вся эта чертова философия вабов накладывается на мысли разных авторов. Вот что мы имеем, больше тут добавить нечего, – он замолчал и молча собрал свои каракули.

– Но как может шкура, – заревел Мастерс, – даже вечноживущая, влиять на содержание книги?! Текст напечатан, страницы разрезаны, склеены и прошиты – это же противоречит здравому смыслу! И даже если обложка, эта проклятая шкура, действительно живая, все равно я этому не верю. – он свирепо посмотрел на Саперштайна. – Если она живая, за счет чего она живет?

– Крошечные частицы пищи из атмосферы, – мягко ответил Саперштайн.

Мастерс поднялся:

– Это просто смешно. Мы уходим.

– Она вдыхает частицы через поры, – пояснил Саперштайн с достоинством. В голосе его прозвучал упрек.

Джэк Снид изучил свои заметки и сказал задумчиво, не спеша вставать вслед за начальством:

– Некоторые из исправленных текстов удивительны. Это не просто полное изменение первоначального отрывка и мнения автора – как в случае с Лукрецием – а очень тонкие, почти незаметные исправления, если можно так выразиться, более соответствующие доктрине о вечной жизни. И в этом-то заключается основной вопрос: либо перед нами просто мнение отдельной формы жизни, либо ваб знает, о чем говорит. Поэма Лукреция, конечно, очень красивая и очень интересная – но с поэтической точки зрения. В качестве философской идеи она, возможно, ошибочна. Не знаю, это не мое дело, я просто издаю книги, я не пишу их. Последнее, что стоит делать редактору, так это добавлять своё в авторский текст. Но именно этим и занимается ваб, ну или, скажем так, его посмертная шкура, – редактор замолчал.

– Интересно, это добавляет ценности произведениям? – задумался Саперштайн.