Филип К. ДИК

Не обложкой единой

Пожилой глава издательства «Обелиск», и без того отличавшийся скверным характером, раздражённо ответил:
– Да не хочу я с ним встречаться, мисс Хэнди. Книга ушла в печать, и даже если в тексте есть ошибка, с ней мы уже ничего не поделаем.
– Но мистер Мастерс, – не сдавалась секретарша, – это ведь серьёзнейшая ошибка. Если, конечно, всё это правда. По словам господина Брэндиса, целый раздел…
– Я читал его письмо и разговаривал с ним по видеофону. Мне известны все его претензии.

Мастерс подошёл к окну своего кабинета и хмуро посмотрел на безводную поверхность Марса, испещрённую оспинами мелких кратеров. Сколько же десятков лет прошло с тех пор, как он впервые наблюдал этот пейзаж? «Пять тысяч экземпляров. Твёрдый переплёт, – подумал Мастерс. – Половина тиража с оформлением из тиснённого золотом меха марсианского уаба – изысканнейшего и самого дорогого материала, который посчастливилось достать. Издание и без того оказалось убыточным. И теперь вот те на».

Одна из этих книг лежала на столе. Поэма Лукреция «О природе вещей», изложенная величавым слогом классического перевода. Барни Мастерс со злостью листал хрустящие белые страницы. Кто мог подумать, что на Марсе водятся знатоки столь древнего текста? А ведь не считая ожидавшего в приёмной гостя, редакция получила письма и звонки ещё от семерых читателей, возмущённых спорными строфами.

Спорными? Дискутировать-то, в общем, не о чем: восемь доморощенных латинистов были правы. Вопрос заключался лишь в том, как бы теперь отделаться от них без лишнего шума и заставить забыть о том, что им когда-либо попадало в руки издание «Обелиска» со злосчастной строфой.

Мастерс вызвал по внутренней связи секретаршу и пригласил зайти визитёра, который и так ни за что не ушёл бы по своей воле. В лучшем случае, остался бы ночевать под дверями учреждения. Ох уж эти гуманитарии! Терпения им, казалось, не занимать.

Двери открылись, и в них показался высокий седой мужчина в старомодных очках по терранской моде, в руке он держал дипломат.

– Спасибо, что приняли, господин Мастерс, – войдя, сразу поблагодарил издателя посетитель. – Позвольте Вам объяснить, почему в нашей организации эту ошибку посчитали столь важной.
Устроившись в кресле, гость резким движением расстегнул замок-молнию на кейсе:
– Мы всего лишь колониальная планета, и все наши ценности, мораль, быт, обычаи происходят с Земли, Терры. В КОИЧЕРТе Вашу публикацию считают…
– В КОИ-чём? – перебил его Мастерс. Он впервые слышал об этой организации, но уже от одного её названия хотелось волком выть. Должно быть, очередное сборище полоумных радетелей печатного слова, как местного, марсианского, разлива, так и завезённого с Земли.
– КОИЧЕРТ, Комитет истинных часовых естественного развития по-террански, – растолковал Брэндис. – Я принёс с собой аутентичное, корректное терранское издание Лукреция. Перевод тот же самый, что и в Вашем, региональном, издательстве.

Из-за акцента на слове [i]«региональное»[/i] существительное приобрело скользкий и второстепенный оттенок, как будто (пришло в голову Мастерсу) само существование «Обелиска» и книгопечатания на Марсе вызывали у его гостя отвращение.

– Давайте рассмотрим все недостоверные вставки. Сперва я Вам настойчиво рекомендую внимательно изучить мой экземпляр,.. – посетитель раскрыл перед Мастерсом старый потрёпанный томик, выпущенный в свет на Земле, – с выверенным текстом. А вот, сэр, один из ваших новых экземпляров, та же самая строфа. – Рядом с древней синей книжицей легло то самое шикарное крупноформатное издание в переплёте с мехом уаба.

– Позвольте я приглашу нашего литредактора, – предложил Мастерс и связался с мисс Хэнди: – Вызовите ко мне Джека Снида, пожалуйста.
– Хорошо, мистер Мастерс.
– Если процитировать аутентичное издание, – продолжал Брэндис, – то данная трактовка древнего размера латинского стиха, даст нам следующий результат. Кгм, – нарочито прокашлялся Брэндис и начал читать вслух:

«Так и когда уже нас не станет, когда разойдутся
Тело с душой, из которых мы в целое сплочены тесно,
С нами не сможет ничто приключиться по нашей кончине,
И никаких ощущений у нас не пробудится больше…»

– Да знаю я, знаю этот ваш фрагмент, – огрызнулся вдруг Мастерс, которому совсем не понравился менторский тон посетителя.
– Данный отрывок, – невозмутимо продолжал Брэндис, – отсутствует в вашем издании. Зато его подменяют слова бог весть какого происхождения. Посудите сами.

Взяв роскошный «обелисковский» том в переплёте с мехом уаба, мужчина полистал его, нашёл нужную страницу и зачитал:

«Так и когда уже нас не станет, когда разойдутся
Тело с душой, что в миру прозябали впустую извечно,
Диво случится по нашей кончине всенепременно,
И ощущенье блаженства нас не покинет отныне…»

Брэндис захлопнул книгу с обложкой из меха уаба и негодующе взглянул на Мастерса:
– Наиболее возмутительно во всём этом то, что данная строфа воспевает идею, диаметрально противоположную духу всей поэмы. Откуда она вообще взялась? [i]Кто[/i] её автор? Ведь это точно не переводчик и однозначно не Лукреций. – Радетель печатного слова сверлил Мастерса взглядом, будто издатель лично стоял за всеми изменениями в тексте.

Двери в кабинет открылись, и вошёл Джек Снид, литературный редактор «Обелиска».
– Он прав, – охотно признал расхождения Снид. – Более того, это всего лишь одно из около тридцати искажений по всему тексту. Я начал изучать его вдоль и поперёк, как только начали поступать первые письма с жалобами. А сейчас принялся за другие наши вещи из осеннего каталога, – и с прискорбием добавил: – Некоторые из них тоже не в порядке.
– Вы последний, кто вычитывал текст перед печатью. Он уже тогда был с ошибками? – спросил Мастерс.
– Нет, что вы! – возмутился Снид. – Я лично просматривал гранки. Всё было нормально. А изменения появились только с последним переплетённым экземпляром. Если в этом вообще есть какой-то смысл. Точнее говоря, изменения произошли в той части тиража, которая оформлена мехом уаба с золотым тиснением. В обычных экземплярах обошлось без искажений.
– Но ведь это то же самое издание, – заморгал от удивления Мастерс, – печатавшееся на одном станке. Сначала мы даже не планировали эксклюзивную часть в более дорогом переплёте. И только в последний момент, посовещавшись с коммерческим отделом, приняли решение пустить половину тиража в оформлении с мехом уаба.
– Думаю, – подхватил Джек Снид, – нам придётся вплотную заняться темой марсианских уабов.

* * *

Уже час спустя престарелый, дряхлый Мастерс со своим литредактором Джеком Снидом сидел в обществе Лютера Саперштайна, торгового агента заготовительной корпорации «Без Изъяна», у которой издательство «Обелиск» и приобрело партию меха уабов для оформления тиража.

– Прежде всего, – начал Мастерс в деловитой отрывистой манере, – хотелось бы узнать, что собой представляет мех уаба?
– Главным образом, – ответил Саперштайн, – в смысле поставленного вами вопроса, это мех марсианского уаба. Очевидно, господа, это мало о чём говорит, но, по крайней мере, вы можете отталкиваться в своих суждениях от данного постулата, который никто не может оспаривать. Мы
начнём с этого простого утверждения и попытаемся построить на нём что-нибудь более значительное. Со своей стороны, позвольте оказать вам некую помощь и поделиться своими знаниями о природе уаба. Его мех так ценится, потому что, кроме иных причин, он ещё и необычайно редок. А нечасто встречается он из-за того, что уаб умирает очень редко. Я имею в виду, что уаба – даже больного или старого – практически невозможно лишить жизни. И даже в противном случае шкура убитого уаба продолжает жить. Это её качество делает мех уникальным и бесценным в сфере отделки интерьера или же вот, в вашем случае, при изготовлении вечного переплёта для книг. Особо значительных произведений, которые нужно сохранить для будущих поколений.

Давно скучавший Мастерс вздохнул, но так и не оторвался от окна в кабинете бубнящего под нос Саперштайна. Рядом литредактор с мрачным выражением, читавшемся на его молодом и решительном лице, конспектировал что-то загадочное в свой блокнот.

– Когда вы к нам обратились, мы вам поставили – продолжал Саперштайн, – специально отобранные, во всём идеальные шкуры из своих запасов. Обратите внимание, что не мы вас нашли, а вы сами пришли сюда. Этот живой мех отличается неповторимым лоском. Ни здесь, на Марсе, ни дома, на Терре, вам не сыскать ничего подобного. Порванная или поцарапанная шкура восстанавливается сама по себе. Время бежит, а она растёт и дальше, покрываясь всё более густым и роскошным мехом. Ваши издания в этих обложках – и без того категории люкс – будут наращивать свою ценность, превращаясь в раритеты экстра-класса. Не пройдёт и десяти лет, как ворсистость книг с оформлением из меха уаба…
– Значит, шкура продолжает жить, – вдруг перебил его Снид. – Интересно. Говорите, уаб настолько живучий, что убить его не представляется возможным?.. – Он бросил быстрый взгляд на Мастерса:
– Во всех тридцати с лишним фрагментах текста, изменившихся после печати в нашем издании, речь идёт о бессмертии. Лукреция «подредактировали» в едином ключе: первоисточник учит, что существование человека бренно и что если даже есть загробная жизнь, смысла в ней всё равно в обрез, так как невозможно сохранить воспоминания о жизни земной. Подложные строфы, появившиеся вместо оригинальных фрагментов, напротив, прямолинейно утверждают, что наша жизнь – лишь ступенька к грядущей. И это полное противоречие всей философии Лукреция. Вы же понимаете, с чем мы столкнулись? Чёртовы размышлизмы какого-то уаба замещают собой мнение автора книги. Вот и ответ: полный и окончательный. – Редактор смолк и в полной тишине продолжил что-то строчить в своём блокноте.
– Как может шкура, – возмутился Мастерс, – будь она хоть трижды живая, влиять на содержание книги? Текст уже напечатан, страницы обрезаны, блок склеен и прошит. Это противоречит здравому смыслу. Даже если переплёт,.. шкура, будь она неладна, и в самом деле жива – а я в это не верю ни капельки… – Старик сердито посмотрел на Саперштайна: – Если она жива, то чем питается?
– Мельчайшими частичками питательных веществ, – не смутившись, ответил торговый агент, – находящимися в воздухе во взвешенном состоянии.
– Пошли, – сорвался с места Мастерс. – Это уже ни в какие ворота...
– Она впитывает частички через поры, – не теряя достоинства, продолжал объяснять Саперштайн, в тоне которого даже слышался некий упрёк.

Но задумавшийся Джек Снид продолжал сидеть и, не отрываясь от своих заметок, заметил:
– Некоторые правки меня просто восхищают. Степень отличий разнится от полного неприятия первоначальных, а стало быть, авторских, идей – в
нашем случае, принадлежащих самому Лукрецию – до тонкой, практически незаметной,.. корректировки что ли… не могу подобрать слово поточнее,.. отстаивающей теорию вечной жизни. Мне кажется, настоящий вопрос должен звучать совершенно по-другому: имеем ли мы дело с частным мнением единственной живой особи, или же [i]уаб и в самом деле знает, о чём говорит[/i]? Взять вот, к примеру, поэму Лукреция. Это великое, прекрасное и очень захватывающее произведение, но не более. Её философская составляющая может быть ошибочной. Не знаю. Не моя работа. Я простой литредактор, я не пишу книг. А ведь самопальное коверкание авторского смысла – последнее, к чему может прибегнуть хороший редактор. Но это как раз то, чем занимается наш уаб, ну, по крайней мере, оставшаяся от него шкура.

Снид замолчал снова.
– Мне было бы небезынтересно узнать, прибавила книга в ценности или нет? – сказал Саперштайн.