Не все то золото…
Филип К. Дик

Пожилой, вспыльчивый президент издательства «Обелиск Букс» гневно произнес:
- Я не желаю его видеть, мисс Хэнди. Книга напечатана. Если в текст и закралась ошибка, ее уже не исправить.

- Но мистер Мастерс, - сказала мисс Хэнди, - это очень серьезная ошибка, сэр… если он прав. Мистер Брендис заявляет, что вся глава…

- Я прочел его письмо, а также говорил с ним по видеофону. Мне известно его требование.
Мастерс подошел к окну и угрюмо уставился на бесплодную, изрытую кратерами поверхность Марса, которую ему доводилось наблюдать уже не один десяток лет.

«Пять тысяч экземпляров отпечатаны и переплетены, - подумал он. – Половина из них - в тесненный золотом марсианский уаб-велюр. Самый изысканный и самый дорогой материал, которым мы располагаем. Этот тираж и без того был убыточным».

У него на столе лежал экземпляр издания: «О природе вещей» Лукреция в высокопарном, величественном переводе Джона Драйдена. Барни Мастерс сердито листал хрустящие белые страницы.

«Кто бы мог подумать, что на Марсе найдется хоть один человек, досконально знающий столь древний текст? – продолжил он свои размышления. – Тем не менее, мужчина, ожидающий в приемной – лишь один из восьми, обратившихся в «Обелиск Букс» по поводу спорного отрывка. Спорного? Да не о чем было спорить. Восемь местных латинистов правы. Вопрос лишь в том, как спровадить их без лишнего шума, заставив забыть, о злополучном тираже и паскудном, вызвавшем столько толков отрывке».

Нажав на кнопку настольного интеркома, Мастерс, сказал своему секретарю:
- Ладно, пусть войдет.

А то ведь он не отступится, так и будет торчать в приемной. С этими грамотеями всегда так, можно подумать, что у них безграничное терпение.

Дверь открылась, и в проеме показался силуэт высокого седого мужчины в старомодных, земного образца очках и с дипломатом в руке.

- Спасибо, мистер Мастерс, - сказал он, входя в комнату. – Сэр, позвольте объяснить, почему наша организация считает эту ошибку столь серьезной.

Он присел у стола и резким движением открыл дипломат.

- Все-таки мы колониальная планета. Все наши ценности, вся материальная культура, все нравы и обычаи привезены с Земли. ЧОЗАНА считает ваше издание…

- ЧОЗАНА? – перебил его Мастерс. Он никогда о таком не слышал, но все равно не удержался от стона. Наверняка, это очередное сборище чудаков, из тех, что неустанно просматривают всю печатную продукцию, издаваемую здесь на Марсе, либо привезенную с Земли.

- Часовые, Охраняющие Земные Артефакты от Незаконных Аберраций, - пояснил Брендис. – У меня с собой каноническое земное издание «О природе вещей» в переводе Драйдена, как, впрочем, и ваше местное издание.

Слово «местное» он произнес подчеркнуто брезгливо, придавая ему оттенок второсортности, как будто «Обелиск Букс» занималось чем-то непотребным.

- Давайте рассмотрим неканонические вставки. Для этого вам следует ознакомиться с моим экземпляром, - он положил на стол Мастерса старую, потрепанную, изданную еще на Земле книгу, - в котором авторский текст представлен достоверно. А затем, сэр, - экземпляр вашего издания, тот же отрывок.

Рядом с древним синим томиком он положил роскошный, переплетенный в уаб-велюр фолиант, выпущенный издательством «Обелиск Букс».

- Если не возражаете, я позову своего редактора, - сказал Мастерс.

Нажав кнопку интеркома, он произнес, обращаясь к мисс Хэнди:
- Попросите, пожалуйста, Джека Снида зайти ко мне.

- Да, мистер Мастерс.

- Отрывок из канонического издания, - продолжил Брэндис, - представляет собой метрический перевод с латыни следующего содержания. Кхе.

Он смущенно прочистил горло и стал читать вслух:

О боли и печали сможем позабыть,
Ни чувствовать не будем мы, ни жить.
Как поглощает землю море, море – небеса,
Исчезнем так же мы, как на свету роса.

- Я знаю этот отрывок, - резко сказал Мастерс, все более раздражаясь. Его поучали словно мальчишку.

- Это четверостишие, - сказал Брэндис, - отсутствует в вашем издании, а вместо него присутствует нижеследующее (Бог знает, откуда возникшее) поддельное четверостишие. Вы позволите?

Он взял в руки роскошный, переплетенный в уаб-велюр экземпляр издания «Обелиск Букс», пролистал его до нужного места и стал читать:

О боли и печали сможем позабыть,
О них земному мужу не дано судить.
Почивши, постигаем глубину морей,
Воспетую герольдами, безбрежной жизни сей.

Пристально глядя на Мастерса, Брэндис с треском захлопнул книгу.

- Хуже всего, - сказал он, - что это четверостишие кардинально отличается от идеи всей книги. Откуда оно взялось? Кто-то же должен был его написать. Драйден его не писал, Лукреций – тоже.

Он подозрительно посмотрел на Мастерса, как будто тот собственноручно подменил текст.

Дверь офиса отворилась, и в комнату вошел редактор издательства Джек Снид.

- Он прав, - покорно сказал редактор, обращаясь к своему начальнику. – И это лишь одно из тридцати с лишним отличий. Я перелопатил всю книгу после того, как стали приходить письма, а сейчас просматриваю другие публикации из каталога наших недавних изданий. – И ворчливо добавил: - В некоторых из них тоже есть изменения.

- Вы последним читали корректуру перед сдачей текста в набор, - сказал Мастерс. – Эти ошибки в ней были?

- С полной уверенностью могу сказать – не было, - ответил Снид. – И я лично вычитывал гранки. В них тоже не было изменений. Отличия появляются лишь в окончательной переплетенной версии книги, как бы глупо это не звучало. Точнее, лишь в тех, где для обложки использовался уаб-велюр. В обычных экземплярах ошибок нет.

Мастерс моргнул.

- Но это же одно издание. Они печатались на тех же станках. Мы ведь вначале вообще не планировали дорогую эксклюзивную версию, и только в последнюю минуту, после долгих уговоров, главный офис одобрил выпуск половины тиража в перелете из уаб-велюра.

- Мне кажется, - сказал Джек Снид, - нам стоит серьезнее изучить свойства марсианского уаб-велюра.

Час спустя постаревший осунувшийся Мастерс и редактор Джек Снид разговаривали с Лютером Саперштейном – представителем фирмы «Флоулес Инкорпорейтед», у которой издательство «Обелиск Букс» приобрело уаб-велюр для своих книг.

- Во-первых, - сказал Мастерс резким деловым тоном, - что представляет собой уаб-велюр?

- Коротко, в том значении, о котором вы спрашиваете, - ответил Саперштейн, - это шкура марсианского уаба. Я понимаю, это определение ни о чем вам не говорит, но оно, по крайней мере, может служить нам неким постулатом, некоей отправной точкой для дальнейших рассуждений. Чтобы вам было понятней, позвольте поближе познакомить вас с природой самого уаба. Его шкура столь дорогостояща, в том числе и потому, что ее очень трудно добыть, ведь уабы крайне редко умирают. Уаба практически невозможно убить, даже старого или больного. Более того, после смерти уаба его шкура продолжает жить. Это свойство делает ее бесценным материалом для внутренней отделки помещений или, как в вашем случае, для вековечных обложек нетленных шедевров.

Мастерс вздохнул, тупо глядя в окно, пока Саперштейн продолжал бубнить, а редактор делал стенографические записи, придав своему молодому подвижному лицу таинственное выражение.

- Приобретенный вами товар, - говорил дальше Саперштейн,- за которым вы сами к нам обратились, представляет собой отборнейшую, наивысшего качества кожу, которая только есть у нас на складах. Каждая из этих живых шкур обладает собственным неповторимым блеском. Ни на Марсе, ни на Земле нет ничего похожего. Она способна затягивать разрывы и царапины. Она продолжает расти, а ворс ее становится гуще и пышнее, придавая вашим книгам все более роскошный и презентабельный вид. Через десять лет ворс на этих уаб-велюровых обложках…

- Итак, шкура продолжает жить, - прервал его Снид. – А сами уабы, по вашим словам, столь проворны, что их практически невозможно убить. – Он мельком взглянул на Мастерса. – Каждая из тридцати с лишним правок, обнаруженных в текстах наших книг, связана с бессмертием. Наглядный тому пример - поэма Лукреция: в авторском тексте говорится о том, что человек не вечен, и что, даже если существует жизнь после смерти, это не важно, поскольку никаких воспоминаний о земной жизни у нас не останется. В поддельном же отрывке утверждается, что непосредственно за этой жизнью следует другая, что полностью противоречит всей философии Лукреция. Вы ведь понимаете, с чем мы имеем дело? Это чертова уабова трактовка учений разных философов. Не больше и не меньше.

Он резко умолк и тихонько продолжил что-то чиркать в блокноте.

- Как может шкура, пусть даже вечно живая, влиять на содержание книги? – требовательно спросил Мастерс. – Уже отпечатанный, прошитый, переплетенный текст, - это противоречит здравому смыслу. Даже если проклятущая шкура на обложке жива, чему я с трудом верю, - продолжал вопрошать он, уставившись на Саперштейна, - даже если она жива, то за счет чего она живет?

- За счет мельчайших частиц питательных веществ, присутствующих в атмосфере, - вкрадчиво сказал Саперштейн.

- Идемте, - сказал Мастерс вставая. - Все это просто смешно.

- Она поглощает частицы через поры, - сказал Саперштейн. Он говорил важно, даже с укоризной.

Углубившийся в свои записи Джек Снид, не вставая с кресла, задумчиво произнес:
- Некоторые правки просто восхитительны. Их спектр поражает: от полной противоположности оригинальному тексту и авторскому замыслу (как в случае с поэмой Лукреция), до едва заметных исправлений там, где говориться о возможности вечной жизни. Но вот в чем вопрос: имеем ли мы дело лишь с субъективным мнением определенной формы жизни, или уаб действительно знает, о чем говорит? Возьмем поэму Лукреция – это величественный, прекрасный, очень интересный пример поэзии. Но ее философия, возможно, ошибочна. Я не уверен, ведь это не мой профиль. Я лишь редактирую книги, а не пишу их. Хороший редактор никогда не позволит себе подменить авторский текст своим. Но уаб или, по крайней мере, оставшаяся от него шкура именно так и поступает.

На этом он умолк.

- Интересно, возрастет ли от этого ценность книги? – спросил Саперштейн.