Не по обложке
Филипп Дик
Старый брюзга Барни Мастерс, президент Обелиск Букс, бросил с раздражением:
- Я не хочу встречаться с ним, мисс Хенди. Всё ушло в печать. Если в тексте и есть ошибка - ее теперь не исправить.
- Но, мистер Мастерс, - в голосе мисс Хенди звучало сомнение, – это очень существенная ошибка. Если он, конечно, прав. Мистер Брендис утверждает, что целая глава…
- Я прочел его письмо, говорил по видеофону и в курсе его претензий.
Подойдя к окну, Мастерс мрачно уставился на безжизненный, изрытый кратерами марсианский пейзаж, вот уже несколько десятилетий неизменно открывавшийся его взору. «Отпечатано и сброшюровано пять тысяч экземпляров, – роились в голове тоскливые мысли. - Из них половина – в роскошном, тисненном золотом переплете из кожи марсианского уаба, самого дорогого и изысканного материала, который можно достать на этой планете. Мы уже не раз терпели убытки на тиражах, и вот теперь это…»
На письменном столе президента лежал экземпляр книги Лукреция «О природе вещей» в блестящем переводе Джона Драйдена, сохранившего высокий стиль оригинала. Барни Мастерс с ожесточением листал хрустящие белоснежные страницы. Ну кто мог подумать, что здесь, на Марсе, найдется столько знатоков древних текстов? А ведь человек, ожидающий в приемной, - лишь один из восьми, обратившихся в Обелиск Букс с претензией по поводу спорного отрывка.
Спорного? Да не о чем тут спорить, правы все восемь местных филологов-латинистов. Всё, что можно было сделать – постараться мирно выдворить этих умников из кабинета и поскорее забыть, что они прочли издание Обелиск Букс и отыскали злосчастный пассаж.
Нажав кнопку селектора, Мастерс сказал секретарше:
- Ладно, пусть он войдет.
Иначе от этих типов не избавиться: откажешь такому в приеме – и он встанет на вечный прикол у тебя под окнами. Терпение этих учёных, похоже, безгранично.
В дверях замаячил высокий седовласый мужчина в некогда модных на Земле очках. В руке он держал портфель.
- Благодарю, мистер Мастерс. - произнес человек, входя. - Позвольте объяснить, сэр, почему наша организация считает эту ошибку столь существенной.
Посетитель расположился у стола и быстро расстегнул портфель:
- В конце концов, мы колониальная планета. Все наши ценности, моральные устои, всё материальное наследие и обычаи пришли к нам с Земли. ОНСПМК рассматривает ваше печатное издание как…
- ОНСПМК? – прервал его Мастерс. Название организации ни о чем не говорило издателю, но в груди неприятно заныло. Очевидно, речь идет об одной из въедливых, злобствующих контор - цензоров, которые придирчиво рыщут по всем печатным изданиям Земли и Марса в поисках возможных искажений.
- Общий надзор за сохранностью памятников материальной культуры, - пояснил Брендис. – У меня с собой аутентичное, корректное земное издание «О природе вещей». И тоже в переводе Драйдена, как и ваше, местное.
Намеренное ударение на слове «местное» придало последнему оттенок чего-то сомнительно - второсортного. «Звучит так,- мрачно подумал Мастерс, - будто он уличил Обелиск Букс в книгопечатании как крайне предосудительном занятии».
- Давайте рассмотрим отклонения от оригинала. Сначала вам надо взглянуть на мой экземпляр.
На столе Мастерса появилось видавшее виды земное издание, открытое на нужной странице.
- Здесь все верно. А затем, сэр, - взгляните на тот же отрывок из вашего издания.
С этими словами посетитель выложил рядом с потрепанным синим томиком один из роскошных экземпляров Обелиск Букс в коже уаба.
- Вы позволите пригласить нашего редактора? – спросил Мастерс.
Нажав клавишу селектора, Мастерс велел мисс Хенди позвать в кабинет Джека Снида.
- Процитируем сначала аутентичное издание, - пустился в рассуждения Брендис. – Перед нами перевод с соблюдением оригинального размера латинского стиха. Кхм.
Смущенно откашлявшись, филолог продекламировал:
Отринь же скорбь – вне тела скорби нет!
Исчезнешь ты – все чувства сгинут вслед.
Пусть небеса смешаются с землей -
Стихиям сим лишь прах подвластен твой.
- Мне хорошо знаком этот отрывок, - сухо ответил Мастерс, чувствуя себя задетым: ему, словно юнцу, читали лекцию.
- Этот катрен, - заметил Брендис, - в вашем издании отсутствует. Вместо него появился другой, искаженный, и только Богу известно, как он туда попал. Позвольте…
Взяв со стола великолепный том Обелиск Букс в драгоценном кожаном переплете, филолог отыскал нужное место и прочел:
Отринь же скорбь – вне тела скорби нет,
Лишь сын Земли не зрит сей правды свет.
Смерть – жизни провозвестник! Скинь же тлен
И неги океан познай взамен.
Пристально глядя на Мастерса, Брендис с шумом захлопнул том.
- А досаднее всего то, что смысл второго четверостишия абсолютно противоречит всей книге. Откуда оно взялось? Кто-то же должен был его написать? Драйден не писал. Лукреций тоже.
Он воззрился на Мастерса, словно подозревая, что издатель лично приложил к этому руку.
Дверь открылась, и вошёл редактор компании Джек Снид.
- Он прав, - в тоне редактора сквозила обреченность. – И это исправление - лишь одно из тридцати или около того. С тех пор, как начали приходить письма, я перелопатил все последние издания, а нынче приступил к нашему осеннему каталогу и тоже нашел там несколько искажений.
- Вы ведь были последним из редакторов, кто вычитывал корректуру, прежде чем отдать книгу в набор? - уточнил Мастерс. - Были в ней ошибки?
- Абсолютно никаких, - ответил Снид. - Я вычитал и гранки –там тоже всё было верно. Искажения возникли только после …если здесь вообще есть смысл…после выхода последних экземпляров. Точнее, экземпляров в коже уаба. С книгами в обычных картонных переплетах всё в порядке.
Мастерс заморгал.
- Но это же один тираж. Они вместе ушли в печать. Сначала ведь не планировалось никаких эксклюзивных, дорогих переплетов: решение приняли лишь в последний момент, когда торговая компания предложила переплести половину выпуска в кожу уаба.
- Думаю, - сказал Джек Снид, - нам следует тщательно изучить всё, что касается кожи марсианского уаба.
Час спустя сникший, постаревший Мастерс в сопровождении редактора Джека Снида сидел напротив Лютера Сейперштейна, торгового агента компании Флоулесс, занимавшейся заготовкой и сбытом шкур. Именно эта фирма поставляла Обелиск Букс кожу уаба для книжных переплетов.
- Прежде всего, - быстро, с профессиональным напором спросил Мастерс, - что такое кожа уаба?
- Собственно, если отвечать по существу вашего вопроса, - начал Сейперштейн, - это шкура марсианского уаба. Знаю, джентльмены, что это почти ни о чем вам не говорит, но давайте примем сей факт как отправную точку, некий постулат, с которым все согласны и откуда можно начать более-менее значимые построения. Для начала позвольте дать краткую справку о том, что такое уаб. Его шкура столь высоко ценится потому, что она, помимо прочего, очень редкая. А редкая она оттого, что уабы почти никогда не умирают. Я имею в виду, что уаба, пусть старого и больного, практически невозможно умертвить. И даже в случае гибели уаба шкура его продолжает жить. Именно поэтому она имеет уникальную ценность, ее выбирают для домашнего декора или, как в вашем случае, для обложки эксклюзивного издания, которое может передаваться из поколения в поколение.
Мастерс вздохнул и с тоской посмотрел в окно. Сейперштейн продолжал свой монотонный монолог. Редактор, примостившийся рядом с издателем, делал какие-то пометки, и на его молодом, энергичном лице застыло мрачное выражение.
- Партия, которую мы поставили по вашему запросу, - продолжал Сейпенштейн, - кстати, заметьте: это вы обратились к нам, а не наоборот, - состояла из отборных, самых качественных шкур нашего гигантского запаса. Эти живые шкуры обладают уникальным сиянием, - каждая своим. С ними ничто не может сравниться ни здесь, на Марсе, ни там, на Земле. Если такую шкуру порвать или поцарапать, она сама себя восстановит. Шкура растет, и с течением времени становится всё толще, рельефнее и роскошнее, что, естественно, повышает ее ценность. Через десять лет качество ваших книг в переплете из кожи уаба...
Снид прервал его:
- Итак, шкура всё еще жива. Интересно. А сам уаб, как вы сказали, настолько ловок, что почти неубиваем. – Он бросил на Мастерса быстрый взгляд - Из тридцати необъяснимых изменений все до единого касаются проблемы бессмертия. В этом смысле трансформация поэмы Лукреция типична: В исходном тексте утверждается, что человек смертен, а если и продолжает посмертное существование в той или иной форме, это не имеет значения, поскольку память о земной жизни не сохраняется. Затем его заменяет другой отрывок, категорически утверждающий наличие будущей жизни как продолжения предыдущей и, как вы заметили, прямо противоречащий всей философии Лукреция. Понимаете, что мы здесь видим? Философия этого чёртова уаба накладывается на концепции разных авторов. Ну вот, теперь всё ясно.
Оборвав реплику, редактор вновь принялся за свои записи.
Однако Мастерс требовал пояснений:
- Как может шкура, пусть и бессмертная, влиять на содержание книги? Текст уже отпечатан, листы обрезаны, склеены и прошиты. Это противоречит здравому смыслу! Даже если обложка, эта чертова кожа, действительно жива, а мне трудно в это поверить, - издатель свирепо посмотрел на Сейперштейна, - если она жива, то чем поддерживает свое существование?
- Воздушная взвесь микроскопических частиц пищи, - любезно пояснил Сейперштейн .
Мастерс встал:
- Это смехотворно. Пошли отсюда.
- Шкура вдыхает эти частицы через поры. – в ответе Сейперштейна сквозил сдержанный упрек.
Джек Снид не спешил подняться вслед за боссом; задумчиво глядя в свои записи, он сказал:
- Некоторые измененные тексты весьма интересны. Их смысл варьируется от полного противоречия первоначальному отрывку и авторской идее, как в случае с Лукрецием, до едва уловимых, если можно так сказать, правок, приводящих текст в большее соответствие с доктриной вечной жизни. По сути, вопрос состоит в следующем: что перед нами - частное мнение одной из форм жизни или уаб действительно знает, о чем говорит? Взять поэму Лукреция: это великое, прекрасное, очень интересное поэтическое произведение. Но с философской точки зрения оно может быть ошибочным. Я не знаю. Давать такие оценки - не мое ремесло; я не пишу книги, а лишь редактирую их. Для хорошего редактора последнее дело– тенденциозно, на своё усмотрение править авторский текст. А ваш уаб, или оставшаяся от него шкура, занимается именно этим.
Редактор замолчал.
Сейперштейн заметил:
- Интересно бы узнать, не добавил ли он чего-нибудь стоящего?