Переплет.
Филип К. Дик.

Барни Мастерс, пожилой своенравный президент издательства «Обелиск Букс», раздраженно сказал: «Я не хочу его видеть, Мисс Хэнди. Все уже отправлено в печать, если в тексте и есть ошибка, теперь мы уже ничего не можем с этим поделать». «Но, мистер Мастерс, - ответила Мисс Хенди, - сэр, если он прав, то это такая серьезная ошибка! Мистер Брандис утверждает, что целая глава...» «Я читал его письмо. Я разговаривал с ним по видеофону. Я прекрасно знаю, что он утверждает!» Мастерс подошел к офисному окну и мрачно уставился на картину, которую видел уже много лет: безводную, покрытую кратерами поверхность Марса. «Пять тысяч копий напечатано и переплетено, - думал он. - И половина этого в тисненую золотом шкуру марсианского ваба, самый дорогой и элегантный материал, который мы только смогли найти. Издание и так было убыточным, а теперь еще и это».

На его столе лежал экземпляр книги «De Rerum Natura»* Лукреция в возвышенном переводе Джона Драйдена. Барни Мастерс зло перелистывал хрустящие белые страницы. «Кто мог ожидать, что на Марсе найдутся знатоки таких древних текстов? - думал он. - И ведь человек, ожидавший в приемной, был только одним из восьми, позвонивших или написавших в «Обелиск Букс» по поводу спорного абзаца. Спорного? Нет никакого спора. Местные латинисты правы. Вопрос только в том, как заставить их тихо уйти, забыть о том, что они когда-то читали издание «Обелиска» и видели эти строки».

Нажав кнопку настольного интеркома, Мастерс сказал секретарше: «Хорошо, проводите его.» Иначе от него никак не избавиться, такие, как он, могут ждать вечно. Ученые, похоже, обладают бесконечным терпением.

Дверь открылась, и появился высокий седой человек в старомодных очках, похожих на те, что делали на Терре, и с портфелем в руке. «Спасибо, что приняли, мистер Мастерс, - сказал он, входя. - Позвольте мне объяснить, сэр, почему моя организация считает ошибку такой важной». Он сел за стол и быстро открыл портфель. «Мы, в конце концов, колониальная планета. Все наши ценности, моральные нормы, предметы культуры и традиции пришли с нами с Терры. НИПАВ считает, что издание Вами этой книги...» «НИПАВ?» - переспросил Мастерс. Он никогда о них не слышал, но все равно тяжело вздохнул. Очевидно, это одна из многих бдительных и вечно всем недовольных организаций, проверяющих все издания, напечатанные на Марсе или пребывающие с Терры. «Наблюдатели за Искажениями и Поддельными Артефактами Вообще, — объяснил Брандис. - У меня есть De Rerum Natura в переводе Драйдена, изданное на Терре, и Ваше местное издание». Слово «местное» он произнес так, что оно прозвучало как что-то второсортное и даже оскорбительное. «Как будто, - печально подумал Мастерс, - что-то недостойное было уже в том, что «Обелиск Букс» в принципе печатали книги». «Давайте рассмотрим не аутентичные интерполяции. Я настоятельно прошу Вас сначала изучить мой экземпляр, где фрагмент представлен верно». Он положил на стол Мастерса старую потрепанную, изданную на Терре книгу, раскрыв ее на нужной странице. «А затем, сэр, Ваше издание, тот же фрагмент». Рядом со старинной голубой книгой лег новый роскошный том в обложке из шкуры ваба.

«Позвольте мне пригласить литературного редактора», - Мастерс нажав на кнопку интеркома, сказал Мисс Хэнди: «Пожалуйста, попросите Джека Снида зайти».
«Да, Мистер Мастерс».
«Цитируя оригинальное издание, - сказал Брэндис, - мы получаем следующий образцовый поэтический перевод с латыни». Смущено откашлявшись, он начал читать вслух:

«С нами не сможет ничто приключиться по нашей кончине,
И никаких ощущений у нас не пробудится больше,
Даже коль море с землёй и с морями смешается небо».
(Использован перевод с латыни Ф. Петровского.)

«Я знаю этот отрывок», - резко сказал Мастерс. Он был уязвлен. Этот человек поучал его как ребенка. «Однако он отсутствует в Вашем издании, - сказал Брендис, - а его место занимает следующий искаженный отрывок, Бог знает чьего авторства. Позвольте», - он взял роскошный, переплетенный в шкуру ваба, экземпляр «Обелиска», нашел нужное место и прочитал:

От боли и тягот освобожденные,
Шаг и вливаемся в море.
Жизнь лишь предвестник благословения.
Смертному не понять.

Он захлопнул том и посмотрел на Мастерса. «Что самое неприятное - этот фрагмент противоречит всей идее книги,- сказал он. - Откуда он он взялся? Кто-то же должен был написать его. Драйден не писал его, Лукреций не писал...» Брендис смотрел на Мастерса так, будто думал, что тот мог написать его лично.

Дверь открылась, и вошел литературный редактор компании Джек Снид. «Совершенно верно, -покорно сказал он своему работодателю. - И это только одно из примерно тридцати изменений в тексте. После того, как начали приходить письма, я проверил всю поэму. А теперь взялся и за остальные издания из нашего осеннего каталога, и в некоторых из них я тоже нашел изменения», - добавил он, тяжело вздохнув.
«Вы ведь были последним редактором, вычитывавшим книгу перед отправкой в печать, - сказал Мастерс. - В тексте были какие-то изменения?» «Нет, определенно нет, — ответил Снид. - Кроме того я лично вычитал гранки, в них этих исправлений также не было. Изменения появляются только в экземплярах, переплетенных в шкуру ваба. Я понимаю, это звучит бессмысленно, но обычные книги, в картонном переплете — они в порядке».
Мастерс моргнул. «Но это же одна и та же редакция. Они вместе были отправлены в печать. На самом деле мы изначально и не планировали выпускать более дорогое эксклюзивное издание. Отдел продаж предложил переплести половину тиража в шкуру ваба практически в последний момент».
«Думаю, нам придется изучить шкуру марсианского ваба несколько подробнее», - сказал Джек Снид.

Через час стареющий, усталый Мастерс, и литературный редактор Джек Снид, уже сидели напротив Лютера Саперштейна, представителем фирмы «Флаулес Инкорпорейтед», где «Обелиск Букс» и приобрели шкуры вабов, в которые были переплетены злополучные экземпляры.

«Во-первых, - сказал Мастерс бодрым деловым тоном, - что такое шкура ваба?» «Фактически, - сказал Саперштейн, - если ставить вопрос таким образом, то эта шкура - часть марсианского ваба. Я знаю, что это мало что вам говорит, джентльмены, но, по крайней мере, это отправная точка. Постулат, с которым мы все можем согласиться, и, оттолкнувшись от которого, построить что-то более впечатляющее. Чтобы стало понятнее, позвольте рассказать Вам о том, что представляют собой вабы. Их шкура ценна среди прочего из-за своей редкости. Редка же она потому, что вабы очень редко умирают. Под этим я подразумеваю, что даже старого или больного ваба почти невозможно убить. И даже в том случае, когда ваб умирает, его шкура продолжает жить. Это качество объясняет ее уникальную ценность для украшения дома, а в вашем случае - для переплетения ценных, долговечных книг».

В то время, как Саперштейн продолжал бубнить, Мастерс вздыхал, со скучающим видом глядя в окно. Сидя рядом с ним, художественный редактор делал непонятные пометки. Выражение его энергичного моложавого лица было крайне мрачным.

«Мы поставили вам, — сказал Саперштейн, — когда вы к нам обратились — заметьте, вы сами пришли к нам, мы не искали сотрудничества с вами, самые отборные, великолепные шкуры из нашего гигантского хранилища. Эти живые шкуры обладают собственным уникальным блеском. Ни дома на Терре, ни здесь на Марсе нет ничего похожего. Царапины и разрывы на шкуре заживают сами. Более того, со временем она отращивает более пышный мех, так что становится все более и более роскошной, и, как следствие, востребованной. Через десять лет качество книг, переплетенных в шкуру ваба...»

«Простите, что прерываю вас, - сказал Снид. – Значит, шкура еще жива? Очень интересно. И вабы, как вы говорите, такие ловкие, что их практически невозможно убить». Он бросил короткий взгляд на Мастерса. «Каждое из этих тридцати исправлений, сделанных в нашей книге, связано с бессмертием. Изменение Лукреция довольно типично - оригинальный текст учит нас, что жизнь конечна, что даже если человек переживет свою смерть, это не важно, потому что у него не останется памяти о прошлом. Вместо этого появляется искаженный отрывок, утверждающий, что существует будущая жизнь. А это, как вы и говорите, совершенно противоречит всей философии Лукреция. Вы понимаете что это, не так ли? Проклятая философия вабов наложилась на философию других авторов. Это оно. Начало и конец». Он замолчал и продолжил делать заметки.

«Как может шкура, — потребовал объяснений Мастерс, — пусть даже и живущая вечно, оказывать влияние на содержание книги? Текст уже напечатан, страницы разрезаны, корешки проклеены и сшиты - это невообразимо! Даже если переплет из проклятой шкуры действительно живой, а я с трудом могу поверить в это, - он в упор посмотрел на Саперштейна, — то чем он питается?»
«Мельчайшими частицами пищи, взвешенными в атмосфере», - любезно ответил Саперштейн.
«Пойдемте, это просто немыслимо!» - сказал Мастерс, поднимаясь. «Она вдыхает частицы через поры», - сказал Саперстайн тоном, полным достоинства и немного укоряющим.

Не торопясь подняться и задумчиво изучая свои заметки, Джек Снид сказал: «Некоторые отрывки восхитительны. Иногда они являются полной противоположностью оригиналу и противоречат авторскому мнению, например, как в случае с Лукрецием. А иногда вносят почти незаметные правки, если можно так сказать, приводя текст в соответствие с доктриной вечной жизни. Главный же вопрос в том, что перед нами. Субъективное мнение одной определенной формы жизни, или вабы знают, о чем говорят. Например, поэма Лукреция. Она великолепна, прекрасна, интересна, но как поэзия, но, возможно, не верна как философия. Я не знаю и это не мое дело. Ведь я не пишу книги, а только их редактирую, и последнее, чем должен заниматься хороший редактор — переиначивать авторский текст. Но ведь именно это и делают вабы, или по крайней мере, их шкуры...». Снид замолчал.

« Дайте знать, если обнаружите что-нибудь ценное», - сказал Саперстайн.

*Лукреций «О природе вещей».