Не суди по переплету
(Филип К. Дик)

Директор издательства Обелиск, человек пожилой и с характером, сказал с раздражением в голосе:
– Мисс Хэнди, я не хочу его видеть. Книга уже в печати, если текст с ошибкой, нам уже ничего не сделать.
– Но, мистер Мастерс, – возразила мисс Хэнди, – это такая существенная ошибка. Если он прав. Мистер Брандис утверждает, что вся глава…
– Я прочел его письмо, к тому же разговаривал с ним по видеотелефону. Я знаю его требования.
Мастерс подошел к окну офиса, хмуро уставившись на пустынную, испещренную кратерами поверхность Марса, которую наблюдал уже столько десятилетий. В печать и переплет отдано пять тысяч экземпляров, думал он. Половина из них переплетена в меховую шкуру марсианского уаба с золотым тиснением. Самый лучший и дорогой материал, который мы нашли. Мы уже потратились на издание, а теперь еще это.
На его столе лежал томик. «О природе вещей» Лукреция, в благородном и возвышенном переводе Джона Драйдена. Барни Мастерс сердито перелистал жесткие белые страницы. Кто бы мог догадаться, что кому-то на Марсе достаточно хорошо известен древний текст, размышлял он. Помимо ждавшего в прихожей человека, нашлось еще семь умников, которые писали и звонили в издательство Обелиск и приставали с вопросом о спорном отрывке.
Спорном? Никто не спорил: восемь местных знатоков-латинистов оказались правы. Но заставить их убраться без лишнего шума, чтобы они и думать забыли о том, что однажды читали издание Обелиска и обнаружили неудачный отрывок, было делом принципа.
Нажав на кнопку внутренней связи, Мастерс бросил секретарше:
– Ладно, позовите его.
В противном случае этот тип никогда не уйдет, он так и будет торчать в прихожей. Ученые, они все такие; не иначе как их терпение безгранично.
Дверь отворилась, и появился высокий седой человек в старомодных очках, которые в свое время носили на Земле, в руках был зажат угрожающих размеров портфель.
– Благодарю вас, мистер Мастерс, – проговорил он при входе. – С вашего позволения, сэр, я объясню вам, почему моя организация сочла данную ошибку столь серьезной.
Он уселся по другую сторону стола, поспешно расстегивая портфель.
– В конце концов, наша планета – это всего-навсего колония. Все наши ценности, нравы, предметы культуры и обычаи пришли к нам с Земли. ОНФПА рассматривает ваше издание книги…
– ОНФПА? – перебил его Мастерс. Он никогда не слышал подобного слова, но оно заставило его тяжело вздохнуть. Очевидно, это одна из тех бдительных и назойливых организаций, которые курируют всю местную печатную продукцию на Марсе или ту, что завозится с Земли.
– Объединение Надзирателей за Фальсификацией и Подделкой Артефактов, – объяснил Брандис. – У меня с собой подлинное и достоверное издание планеты Земля «О природе вещей» в переводе Драйдена, не чета вашему местному изданию.
Произнесенное с особым ударением слово «местное» прозвучало неискренне и фальшиво, как если бы, с горечью подумал Мастерс, издательство Обелиск нарушало закон, лишь печатая книги.
– Давайте посмотрим на ложные вставки. Вы бы сначала изучили мое издание, в котором все верно.
Он раскрыл истрепанную, старинную, отпечатанную на Земле книгу и положил ее на стол Мастерса. Рядом с маленькой антикварной книгой в синей обложке, он водрузил один увесистый, переплетенный в шкуру уаба красивый экземпляр издательства Обелиск.
– Позвольте мне позвать редактора, – сказал Мастерс. Нажав на кнопку внутренней связи, он рявкнул: Мисс Хэнди, пожалуйста, попросите ко мне Джека Снида.
– Хорошо, мистер Мастерс.
– Цитата подлинного издания, – продолжал Брандис. – приведена в размере, соответствующем латинскому оригиналу. Он смущенно откашлялся, затем начал громко читать:
«От горьких потерь и болезней мы будем свободны,
Ничего не почувствуем мы, так как будем мертвы.
Пусть море с землею и небом низринутся в бездну,
Мы не воскреснем - не искупить нам вину».
– Эти строки мне знакомы, – отмахнулся Мастерс, чувствуя себя уязвленным: этот педант поучал его как ребенка.
– Эта строфа, – сказал Брандис, – утрачена в вашем издании, а вместо нее – одному богу известно, по чьей вине – появился следующий вымышленный отрывок. Позвольте.
Взяв роскошное, переплетенное в шкуру уаба издание Обелиска, он, перелистав его, нашел место и возобновил чтение:
«От горьких потерь и болезней мы будем свободны,
Слова мудрецов и пророков о жизни земной ненадежны,
Когда вселенской бездны нам откроется предел,
Блаженство вечное за гробом будет наш удел».
Воззрившись на Мастерса, Брандис раздраженно закрыл переплетенный в шкуру уаба экземпляр.
– Больше всего раздражает то, что смысл четверостишия диаметрально противоположен смыслу книги. Откуда оно могло появиться? Его кто-то выдумал; Драйден так написать не мог, а тем более Лукреций.
Он ел глазами Мастерса, как если бы виноват в этом был лично он.
Открылась дверь кабинета, и вошел редактор Джек Снид.
– Его правда, – извиняясь, сказал он начальнику. – И это не единственная неточность в тексте из тридцати имеющихся; я перепахивал вдоль и поперек всю корректуру по мере ее поступления. А сейчас я начал работу над нашими последними изданиями из осеннего плана.
Проворчав, он добавил:
– Некоторые из них тоже были не без ошибок.
Мастерс поинтересовался:
– Ты был последним редактором, правившим корректуру перед типографией. Значит, там были эти ошибки?
– С полной уверенностью могу сказать, что нет, – не растерялся Снид. – Я лично проверил все гранки; правок не было и там. Изменения не появлялись до тех пор, пока последние переплетенные книги не вышли в свет, если в этом какой-то смысл. Или точнее: в экземплярах с золотым тиснением и в переплете из шкуры уаба. Стандартные экземпляры в картонных упаковках – все как положено.
Мастерс сморгнул.
– Но это книги одного тиража. Они вместе отпечатаны на типографском станке. К тому же, мы первоначально не планировали эксклюзивного, дорогостоящего переплета; только в самый последний момент, когда мы обсуждали это издание, торговая контора предложила половину тиража издать в переплете из шкуры уаба.
– Я думаю, – сказал Джек Снид, – нам надо тщательно изучить состав шкуры марсианского уаба.
Час спустя, шатающийся от волнения Мастерс и редактор Джек Снид сидели перед Лютером Саперштейном, торговым агентом меховой фабрики Флоулесс Инкорпорейтед: издательство Обелиск заказало ей шкуру уаба для переплета части тиража книг.
– Прежде всего, хотелось бы узнать, – начал Мастерс резким и деловым тоном, – что представляет собой шкура уаба?
– По правде говоря, – отвечал Саперштейн, – слово, которое вы подразумеваете в своем вопросе, означает шкуру марсианского уаба. Господа, я понимаю, что это объяснение не раскроет вам смысла, но, по крайней мере, это исходная точка, постулат, с которым мы все можем согласиться. Мы начнем с него и перейдем к более серьезным умозаключениям. Было бы полезнее, если вы разрешите мне просветить вас, кто такой уаб. Его шкура высоко ценится, поскольку, помимо всего прочего, она в большом дефиците. Шкура уаба – вещь редкая, потому что уаб практически никогда не умирает. Я имею в виду, что уаба очень трудно подстрелить – даже больного или старого. И хотя бывают случаи, что уаба убивают, его шкура остается живой. Поэтому она представляет собой уникальную ценность для дизайна интерьеров, или как в вашем случае, для будущих поколений, это залог долговечности бесценных книг.
Мастерс вздохнул, отрешенно смотря в окно, в то время как Саперштейн продолжал гундосить. За его спиной, редактор делал короткие и загадочные пометки в блокноте, его молодое и энергичное лицо помрачнело.
– Когда вы к нам пришли, – говорил Саперштейн, – причем вспомните, вы пришли к нам, мы вас не искали, то предложили вам отборнейшие, лучшие шкуры из нашего огромного товарного ассортимента. Эти шкуры переливаются своеобразным и неповторимым блеском; ни на Марсе, ни там, на родине, на Земле нет ничего подобного. Если шкуру разорвать или поцарапать, то она восстанавливает свой прежний вид. Она растет, из месяца в месяц становится все более и более пышной, так что обложки ваших книг постепенно станут поистине роскошными, и за ними начнется настоящая охота. Лет через десять вид этих переплетенных в шкуру уаба экземпляров…
Тут в разговор вмешался Снид:
– Значит, шкура все еще жива. Интересно. А уаб, как вы сказали, настолько хитер, что его практически невозможно убить.
Он бросил быстрый взгляд на Мастерса.
– Каждое из тридцати странных изменений, возникших в книге, касается бессмертия. Поправки к Лукрецию типичны; его оригинал учит, что человек смертен, и, даже если он переживет смерть, то это не значит ровным счетом ничего, поскольку он забудет о своем земном существовании. Вместо этого, возникает новый ошибочный отрывок, в котором категорически утверждается существование загробной жизни, как и в том; о котором вы сказали, что он полностью противоречит философии Лукреция. Вы понимаете, о чем я, не так ли? Проклятая философия уаба подмяла под себя философские воззрения различных авторов. Так оно и есть: от начала до конца.
Он прервался, молчаливо подытоживая свои заметки.
– Как может шкура, – задал вопрос Мастерс, – даже живущая вечно, оказывать влияние на содержимое книги? Тест уже напечатан – страницы обрезаны, листы склеены и прошиты – это противно разуму. Даже если переплет, эта проклятая шкура, действительно жива, мне трудно в это поверить.
Он пристально посмотрел на Саперштейна.
– Если она жива, то за счет чего?
– Невидимая глазу взвесь частичек пищи в атмосфере, – мягко ответил Саперштейн.
Поднявшись со стула, Мастерс воскликнул:
– Что за чушь. Пошли.
– Она всасывает частички, – сказал Саперштейн, – через поры.
Его голос звучал торжественно, даже с некоторым осуждением.
Изучая свои пометки, которые вызвали возмущение шефа, Джек Снид произнес задумчиво:
– Некоторые исправленные тексты очаровательны. Различия варьируются от искажения авторского замысла при полном изменении оригинальных отрывков или, как в случае с Лукрецием, до очень тонких, практически незаметных поправок на уровне слова, в результате чего возникают тексты более созвучные концепции вечной жизни. Фактически вопрос заключается вот в чем. Или же мы просто имеем дело с мнением отдельно взятой формы жизни, или же уаб знает, о чем идет речь? Вот хотя бы поэма Лукреция. Она величественна, весьма красива, и, с поэтической точки зрения, вызывает к себе большой интерес. Но с философской точки зрения, она, вероятно, ошибочна. Не знаю. Мне это не интересно, я лишь редактирую книги, а не пишу их. Для хорошего редактора править авторский текст по собственному усмотрению – последнее дело. Но именно этим занимается уаб, или, по крайней мере, его шкура.
Он замолчал.
Саперштейн возразил:
– Хотел бы я знать, есть ли в этом какой-то дополнительный смысл.


Примечание: «С нами уже ничего не случится, и чувства не смогут
Нас никакие задеть, даже если бы перемешалось
Море с землею и небом, затем, что в живых нас не будет» (Лукреций «О природе вещей», пер.
И. Рачинского, Кн. 3, стих 830–1023, М., 1904 г.)