Не по ее обложке

(Филип К. Дик)

Президент «Обелиск-Букс», довольно сварливый пожилой человек, сказал с раздражением в голосе:

- Я не хочу его видеть, мисс Хэнди. Издание уже в печати, и если в тексте и есть какие-то ошибки, мы уже ничего не сможем с этим поделать.

- Но, мистер Мастерс, - сказала Мисс Хэнди, - это очень важная ошибка, сэр. Если это правда, конечно. Мистер Брендис утверждает, что целая глава…

- Я читал его письмо, и я говорил с ним по видфону. Я знаю, что он там утверждает, - сказал Мастерс и, подойдя к окну своего кабинета, угрюмым взглядом посмотрел на сухую, изрезанную кратерами поверхность Марса, которую он наблюдал уже много десятилетий.

«Пять тысяч экземпляров уже напечатаны и переплетены, - подумал он. – И половина из них с золотым тиснением в переплете из меха марсианского уаба. Это самый роскошный и дорогой материал, который мы смогли достать. Мы и так потеряли кучу денег на этом издании, и тут еще это».

На его столе лежала одна из копий книги. «De Rerum Natura» Лукреция в возвышенно величественном переводе Джона Драйдена. Барни Мастерс принялся со злостью переворачивать хрустящие белые страницы. «Кто же ожидал, что на Марсе кто-то будет так хорошо знать такой древний текст?» - подумал он. А человек, ожидающий в приемной, был всего лишь одним из тех восьмерых, кто написал или позвонил в «Обелиск-Букс» и сообщил о спорных строках.

Спорных? Тут не могло быть никаких сомнений. Восемь местных специалистов по латинскому языку были правы. Дело заключалось в следующем: нужно было по-тихому заставить их уйти и забыть, что они вообще просматривали это издание «Обелиска» и обнаружили там эти сомнительные строки, в которых явно напортачили.

Мастерс дотронулся до кнопки двусторонней связи на своем столе и сказал секретарше:

- Хорошо, впустите его.

Иначе бы этот человек никогда не ушел. Такие типы так просто никогда не отставали. Такими уж были ученые. Казалось, что они обладают просто бесконечным терпением.

Дверь открылась, и, словно неясная тень, появился высокий седой мужчина с портфелем в руке и в старомодных очках в терранском стиле.

- Благодарю вас, мистер Мастерс, - сказал он, входя. - Позвольте мне объяснить, сэр, почему моя организация считает столь важными такие ошибки, как эта.

Он уселся за стол и одним махом расстегнул портфель.

- В конце концов, мы всего лишь колониальная планета. Все наши ценности, нравы, артефакты и обычаи пришли к нам с Терры. «ЧОЗАНА» считает, что если вы напечатаете эту книгу...

- «ЧОЗАНА»? – прервал его Мастерс.

Он никогда не слышал об этой организации, но все же мысленно застонал. Очевидно, это была одна из тех многих неугомонных странноватых контор, изучавших всю печатную продукцию, которая либо выпускалась здесь, на Марсе, либо прибывала с Терры.

- «Чрезвычайная организация по заверению аутентичности и надзору за артефактами», – объяснил Брендис. - У меня с собой есть аутентичное, корректное терранское издание «De Rerum Natura» - перевод Драйдена, такой же, как и в вашем издании.

Он сделал особое ударение на слове «вашем», и от этого оно зазвучало как-то мерзко и второсортно. «Будто бы, - подумал Мастерс, - «Обелиск-Букс» делает что-то отвратительное уже самим тем фактом, что оно вообще печатает книги».

- Давайте рассмотрим недостоверные интерполяции. Вам предлагается изучить первую копию - мою - он положил на стол Мастерса потрепанную, почтенного вида, книгу, отпечатанную на Терре, - в которой все отображено корректно. А потом, сэр, копию вашего собственного издания – те же строки.

Рядом с маленькой древней синей книжечкой он положил один из тех самых огромных радующих глаз томов в переплетах из меха уаба, выпущенных «Обелиск-Букс».

- Позвольте мне позвать сюда нашего редактора, - сказал Мастерс.

Он нажал на кнопку двухсторонней связи и сказал мисс Хэнди:

- Пожалуйста, попросите Джека Снида зайти ко мне.

- Да, мистер Мастерс.

- Цитируя подлинное издание, - сказал Брендис, - мы получаем следующее метрическое переложение с латыни. Хм…

Он смущенно прочистил горло и затем стал читать вслух:

С нами уже ничего не случиться, и чувства не смогут
Нас никакие объять, даже если бы перемешалось,
Море с землею и небом, затем что в живых нас не будет
Даже когда б наше тело могло проявлять ощущенье…*( Пер. И Рачинского.)

- Я знаю эти строки, - отрезал Мастерс, чувствуя будто его протыкают иголками.

Этот человек читал ему нотации, будто ребенку.

- Это четверостишие, - сказал Брендис, - отсутствует в вашем издании, а вместо этого на его месте – Бог знает откуда - появляется следующее поддельное четверостишие. Позвольте мне его прочесть.

Взяв в руки роскошный изданный «Обелиском» том в переплете из меха уаба, он пролистал его до нужного места и, найдя его, начал читать:

С нами уже ничего не случиться, и чувства не смогут
Те нас объять, что землянами овладевали, ведь умерев,
Измеряем глубины морей мы и, разумев, постигаем:
Нормы земные герольдом блаженства и вечности станут…

Пристально глядя на Мастерса, Брендис с шумом закрыл том в переплете из меха уаба.

- Больше всего раздражает то, - сказал Брендис, - что это четверостишие несет в себе послание диаметрально противоположное тому, что сказано в книге. Откуда оно взялось? Должно быть, кто-то написал его. Драйден его не писал, Лукреций тоже.

Он посмотрел на Мастерса так, словно думал, что его написал сам Мастерс.

Дверь кабинета открылась, и вошел редактор фирмы, Джек Снид.

- Он прав, - сказал тот безропотно своему начальнику. - И это только одно из тридцати или где-то около того изменений в тексте. Я принялся корпеть над всей этой штукой, как только начали прибывать письма. А теперь я стал заниматься другими вещами из каталога в нашем осеннем списке, - добавил он, кряхтя. - Я обнаружил изменения и в некоторых из них.

Мастерс сказал:

- Вы были последним редактором, который правил это издание, прежде чем оно перешло к наборщикам. Были ли эти ошибки в нем тогда?

- Разумеется, нет, - сказал Снид. – Я лично правил гранки - на гранках тоже ничего не было изменено. Изменений не было до того, как появились окончательные варианты томов - если это имеет какое-то значение. Если быть точнее, то речь идет о томах в переплетах из меха уаба с золотым тиснением. Что касается обычных томов в картонных обложках, то они в порядке.

Мастерс моргнул:

- Но они же из одного тиража. Они и печатались вместе. Вообще-то мы изначально не планировали выпускать эксклюзивные более дорогие тома. Уже в самую последнюю минуту, когда мы обсуждали это издание, торговая контора предложила обернуть половину тиража в переплет из меха уаба.

- Я думаю, - сказал Джек Снид, – нам придется провести более тщательную проверку по вопросу меха марсианского уаба.

Спустя час, Мастерс, трясясь всем телом, сидел вместе с редактором Джеком Снидом напротив Лютера Саперстейна, торгового агента шкурозаготовительной фирмы «Безизъяна Инкорпорейтед». От них в «Обелиск-Букс» получали мех уаба, которым они переплетали свои книги.

- Прежде всего, - начал Мастерс оживленно, профессиональным тоном, - что же такое мех уаба?

- В принципе, - сказал Саперстейн, – если отвечать на ваш вопрос в том же духе, в каком вы его задали, то это мех марсианского уаба. Я знаю, господа, что эти слова вам многого не скажут, но, по крайней мере, этот факт станет для вас неким ориентиром, постулатом, с которым мы все сможем согласиться, когда мы будем в состоянии взять и возвести что-то более внушительное. Чтобы быть вам более полезным, позвольте мне рассказать вам о природе самого уаба. Мех его ценится, потому что, среди всего прочего, его трудно найти. А трудно найти его, потому что уаб очень редко умирает. Под этим я подразумеваю, что убить уаба - практически невозможно - даже больного или старого уаба. И даже когда уаба убивают, его шкура продолжает жить. Такое качество придает ей уникальную ценность для ее использования в домашнем декоре, или же, как в вашем случае, в переплетах жизни, ведь драгоценные книги замышляются на долгую жизнь.

Мастерс, вздохнув, тупо уставился в окно, пока Саперстейн что-то там бубнил. Сидящий рядом с ним редактор с коварным выражением на своем молодом полном энергии лице делал краткие таинственные пометки.

- То, что мы поставили вам, - заявил Саперстейн, - когда вы пришли к нам - ведь помните - это вы пришли к нам, а не мы искали вас - состояло из самых отборных и совершенных шкур из нашего громадного инвентаря. Эти живые шкуры наделяют просто уникальным блеском все, что в них надевают. Ничто другое на Марсе или дома на Терре не сравнится с ними. Если такая шкура вдруг порвется или поцарапается, она починит себя сама. Она месяцами обрастает все более и более пышным ворсом, и поэтому обложки ваших книг будут становиться все роскошнее, а книги, следовательно, будут очень востребованными. Через десять лет качество ворса на этих переплетенных мехом уаба книгах...

Тут его прервал Снид:

- То есть шкура все еще жива. Интересно. И уаб, как вы говорите, настолько изворотлив, что его практически невозможно убить.

Он бросил быстрый взгляд на Мастерса.

- Каждое из тридцати с лишним изменений, внесенных в тексты наших книг, связано с понятием бессмертия. Мысли Лукреция перерабатываются довольно однотипно. Оригинальный текст учит нас тому, что человек не вечен, что, даже если он выживет после смерти, это не будет иметь значения, потому что у него не останется никакой памяти о его здешнем существовании. Но вместо этого вставляются новые поддельные строки, в которых откровенно заявляется о будущей жизни, которая утверждается на основе старой. Как вы уже сказали, это целиком и полностью противоречит всей философии Лукреция. Вы ведь понимаете, с чем мы столкнулись? Эта чертова уабская философия накладывается поверх философии различных авторов. Вот и все. Начало и конец.

Он прервался и, молча, продолжил что-то царапать в своих записях.

- Как может шкура, - потребовал Мастерс, - даже вечно живущая, повлиять на содержание книги? Ведь текст уже напечатан - страницы прорезаны, а тома склеены и прошиты. Это вне здравого смысла. Даже если переплет, эта чертова шкура, и жива на самом деле, я с трудом верю в это.

Он посмотрел на Саперстейна:

-Если он жива, то, что же позволяет ей продолжать жить?

-Мельчайшие частицы продуктов питания, взвешенные в атмосфере, - обходительно сказал Саперстейн.

Поднявшись на ноги, Мастерс сказал Сниду:

- Пойдем. Это просто смешно.

- Они вдыхают эти частицы через свои поры, - сказал Саперстейн.

Тон его при этом был очень достойным, даже немного упрекающим.

Джек Снид, настолько увлеченный изучением своих записей, что не мог даже поднять глаза на своего начальника, сказал задумчиво:

-Некоторые из исправленных текстов просто захватывающие. В одних мы видим полное изменение оригинальных строк – и того смысла, который вложил в них автор, - как это произошло в случае с Лукрецием, другие же подкорректированы очень изящно, почти незаметно - если можно так сказать – но в итоге в этих текстах наблюдается все больше отсылок к учению о вечной жизни. Вопрос заключается в следующем: имеем мы дело только лишь с убеждениями одной конкретной формы жизни, или же уаб понимает, о чем идет речь? Поэма Лукреция, к примеру, является величайшим, прекраснейшим, интереснейшим образцом поэзии. Но как философия она, похоже, неверна. Я точно не знаю. Это не моя работа. Я всего лишь редактирую книги. Я их не пишу. Хороший редактор переделывает под себя авторский текст только в самую последнюю очередь. Все это дело рук уаба, или, по крайней мере, шкуры мертвого уаба.

Сказав это, он замолчал.

Саперстейн же сказал:

- Мне было бы интересно знать, не привнесло ли это туда чего-нибудь ценного.