Не обложкой единой

(Филип К. Дик)

Немолодой, желчный глава издательства «Обелиск» раздраженно бросил:

- Не желаю я с ним встречаться, мисс Хэнди! Все равно книга уже в продаже. Так что, если в текст и вкралась ошибка, теперь с этим ничего не поделаешь!

- Но, мистер Мастерс, - возразила секретарь, - ошибка очень уж существенная, сэр. Если, конечно, он прав. Мистер Брэндайс утверждает, что целая глава…

- Читал я его письмо! А еще говорил с ним по видеофону. И знаю, что он утверждает! - Мастерс подошел к окну кабинета и мрачно уставился на бесплодную, изуродованную кратерами поверхность Марса, расстилавшуюся перед его глазами уже не первый десяток лет. Пять тысяч отпечатанных и переплетённых экземпляров, размышлял он. И у половины этого тиража - обложка из меха марсианского уаба, украшенная к тому же золотым тиснением. Мех уаба… Самый изысканный и дорогостоящий материал, какой только можно отыскать. Мы и так потратили на издание баснословную сумму, а теперь еще и это…

Один экземпляр книги лежал на его письменном столе. Лукреций «О природе вещей», в переводе прославленного благородного Джона Драйдена. Барни Мастерс сердито перелистнул несколько белых хрустящих страниц. Разве можно было предположить, что на всем Марсе найдется хоть одна живая душа, которая будет настолько хорошо знать этот древний текст?! – крутилась в его голове возмущенная мысль. А между тем сидящий в приемной человек был лишь одним из целых восьми умников, желавших письменно или по видеофону обсудить с «Обелиском» спорный отрывок.

Спорный?! Да не о чем тут спорить! Местные ученые-латинисты совершенно правы. И теперь вся проблема сводилась к тому, чтобы замять дело, не допустив огласки; чтобы эти знатоки старины навсегда позабыли о своем знакомстве с изданной «Обелиском» книгой и уж тем более о злополучном отрывке.

Мастерс нажал кнопку переговорного устройства и приказал секретарю:

- Ладно, впускайте его! - Иначе этот господин не уйдет никогда. С такого, как он, вполне станется караулить главу издательства на улице. Упорству и терпению ученых мужей можно только позавидовать.

Дверь открылась, и на пороге показался высокий седовласый мужчина в старомодных очках террианского фасона, сжимавший в руках портфель.

- Благодарю Вас, мистер Мастерс, - произнес посетитель, входя в кабинет. - Позвольте мне объяснить, сэр, почему моя организация считает ошибку подобного рода столь вопиющей, - он устроился возле письменного стола и быстрым движением расстегнул молнию на портфеле. - Как-никак мы – планета колониальная. Все наши ценности, традиции, памятники культуры, нравы и обычаи пришли к нам с Терры. ЧОЗАФИК полагает ваше издание этой книги…

- ЧОЗАФИК? - перебил Мастерс. Он никогда прежде не слышал о такой организации, но все равно тяжело вздохнул от нехорошего предчувствия. Наверняка одна из многих портящих кровь структур, которые своим недремлющим оком придирчиво изучают все напечатанное - будь то местное, марсианское издание или продукция, доставленная с Терры.

- Чрезвычайное Объединение Защитников Артефактов от Фальсификаций, Искажений и Коверканий, - пояснил Брэндайс. - У меня с собой подлинное террианское издание «О природе вещей» - в переводе Драйдена, как и ваше, местное, издание, - слово «местное» в устах гостя прозвучало как синоним чего-то второсортного и гнусного: будто бы, пришло Мастерсу в голову, вообще вся издательская деятельность "Обелиска" представляет собой нечто сомнительное. - Давайте-ка рассмотрим расхождения вашего текста с оригиналом. Настоятельно советую для начала ознакомиться с моим экземпляром... - ученый выложил на стол изданную на Терре старую, потрепанную книгу, раскрытую на нужной странице, - …в котором поэма представлена совершенно правильно. А вот это, сэр, - образчик вашего собственного тиража, тот же кусочек, - рядом с маленькой старинной книжицей синего цвета появился большой, красивый том, обрамленный мехом уаба, - запущенное в продажу детище «Обелиска».

- Давайте я приглашу сюда своего редактора, - сказал Мастерс и тут же через переговорное устройство обратился к мисс Хэнди. – Попросите, пожалуйста, Джека Снида зайти ко мне.

- Хорошо, мистер Мастерс.

- Процитируем, - объявил Брэндайс, - вот этот перевод метрического стиха с латыни, приведенный в подлинном издании. Кхм, - он смущенно прочистил горло и принялся декламировать:

- От горького чувства и боли свободны мы будем,
Нас ведь не станет, и все ощущенья исчезнут.
Даже коль земли в морях, а моря в небесах заплутают,
Не будет нам дела – песчинкам в волнах Мирозданья.

- Я хорошо знаком с этими строками! - отрезал Мастерс, чувствуя себя уязвленным. Визитер поучал его, словно ребенка.

- Но этого четверостишия, - сообщил Брэндайс, - в вашей редакции нет. Зато вместо него появилась какая-то сомнительная строфа бог знает чьего авторства! Позвольте-ка, - ученый взял в руки роскошное, заключенное в мех уаба издание "Обелиска", откашлялся, нашел нужное место и зачитал:

- От горького чувства и боли свободны мы будем,
Привязанным к жизни земной не дано то понять.
Скончавшись, постигнем мы тайну, что глубже пучины морской:
Весь путь наш земной – предвестник лишь вечного счастья.

Не отводя от Мастерса гневного взгляда, Брэндайс с шумом захлопнул дорогостоящую книгу:

- И знаете, что самое возмутительное?! – вопросил он. – А то, что эти строки выдвигают мысль, диаметрально противоположную идее всей книги в целом! Откуда они взялись? Кто-то же должен был их сочинить! Драйден этого не делал, Лукреций тоже, – и ученый уставился на Мастерса так, словно подозревал, что именно тот был автором злосчастного пассажа.

Дверь кабинета распахнулась и впустила редактора фирмы, Джека Снида.

- Он прав, - безропотно признал вошедший, обращаясь к главе издательства. - И это лишь одно расхождение текста с оригиналом, а всего их - не меньше тридцати. Когда стали поступать письма, я проштудировал всю книгу. А теперь роюсь и в остальных изданиях из нашего последнего каталога, - и, кашлянув, добавил. - В некоторых из них я тоже обнаружил несоответствия.

Мастерс заметил:

- Перед сдачей рукописи наборщикам именно вы вычитывали ее последним. Были ли в ней тогда эти ошибки?

- Это исключено! – заверил Снид. - И гранки я вычитывал лично. В них тоже все было правильно. Как ни дико это звучит, текст оставался неизменным ровно до тех пор, пока на свет не появился последний переплетенный экземпляр. Точнее, последний экземпляр с обложкой из меха уаба. С обычными книгами в картонном переплете все в порядке.

Мастерс прищурился:

- Но ведь они все из одного тиража! И через печатный станок проходили все разом. Более того, изначально мы вообще не планировали никаких эксклюзивных и дорогостоящих оформлений. Речь об этом зашла в последнюю минуту, и коммерческий отдел предложил обернуть половину тиража в шкуру уаба.

- Похоже, - заключил Джек Снид, - нам стоит хорошенько изучить все, что связано с этим самым мехом!


Часом позже разом постаревший и словно разваливающийся на глазах Мастерс в компании своего редактора сидел лицом к лицу с Лютером Саперштейном, торговым представителем шкурозаготовительной корпорации «Безупречность». Именно у них издательство «Обелиск» приобрело мех уаба, который пустило на обложки для своих книг.

- Для начала, - отрывистым, деловым тоном начал Мастерс, - расскажите, что собой представляет мех уаба?

- По сути, - протянул Саперштейн, - в том смысле, какой имеете в виду вы, это - мех создания, которое называется марсианский уаб. Понимаю, господа, что это пока ни о чем вам не говорит, но, по крайней мере, это - отправная точка, постулат, с которым все мы согласны, и от которого можем начать плясать. Чтобы лучше во всем этом разобраться, позвольте мне поделиться с вами сведениями о природе самого уаба. Его мех ценится, помимо всяких других причин, еще и потому, что является большой редкостью. А большой редкостью он является потому, что умирает уаб совсем нечасто. Я хочу сказать, что убить уаба - даже если он стар или болен - практически невозможно. И даже если уаб все же умерщвлен, шкура его продолжает жить. Это свойство и объясняет уникальную ценность меха – например, для украшения домашних интерьеров или, как вот в вашем случае, для долговечности переплета в книгах, которым предначертано выдержать испытание временем.

Отрешенно глядя в окно под монотонное бормотание Саперштейна, Мастерс вздохнул. Сидящий рядом с ним редактор с мрачным выражением на молодом энергичном лице делал какие-то краткие загадочные пометки в блокноте.

- Товар, который мы продали вам, - продолжал хозяин кабинета, - когда вы к нам обратились (заметьте, не мы вас искали, а вы сами обратились к нам!), представлял собой самые отборные и безукоризненные шкуры из всего нашего огромного запаса. Эта живая шкура излучает удивительное сияние, присущее только ей одной. Ни на Марсе, ни дома, на Терре, нет ничего и близко похожего на нее! Если шкуру порвать или оцарапать, она самозаживляется. С каждым месяцем мех будет становиться все богаче, а переплеты ваших книг – все роскошнее и, следовательно, все ценнее. Через десять лет густота шерсти на обложках этих фолиантов, заключенных в шкуру уаба, станет…

- Значит, - прервал его рассказ Снид, - шкура все еще жива. Интересно. А уаб, по Вашим словам, так ловок, что убить его практически невозможно, - он бросил быстрый взгляд в сторону Мастерса. - Абсолютно все происшедшие с текстом метаморфозы – а их тридцать с лишним! - затрагивают тему бессмертия. Лукреций ведь издается в стандартной редакции: в оригинале его произведение внушает нам, что человек – создание временное и преходящее; что, даже если он и продолжит существовать после смерти, для него это не будет иметь ни малейшего значения, потому что память о его нынешней жизни будет утрачена. Взамен этих идей откуда-то вдруг появляется новый, вымышленный фрагмент текста и решительно заявляет о существовании загробной жизни, основанной на нашей жизни сейчас. Как было подмечено – в полном несоответствии со всей философией Лукреция! Понимаете, с чем мы столкнулись?! Треклятая уабская философия наложилась на философию некоторых авторов! Вот и вся суть, от «А» до «Я», - он умолк и снова принялся царапать что-то в блокноте.

Мастерс требовательно спросил:

- Как шкура – даже если она и вечно живая – может повлиять на содержание книги?! Текст напечатан. Страницы обрезаны. Сами фолианты проклеены и прошиты. Где здесь здравый смысл?! Даже если переплет - эта чертова шкура! - и вправду живой! Хотя я в это верю с трудом! - он свирепо уставился на Саперштейна. - Если она жива, то как?! Чем питается, например?

- Распыленными в атмосфере мельчайшими съедобными частицами, - любезно пояснил торговец.

Мастерс вскочил на ноги:

- Так, пойдем отсюда! Бред какой-то!

- Она поглощает питательные вещества, - с чувством собственного достоинства, почти с упреком, произнес Саперштейн, - через поры.

Джек Снид, который и не подумал подняться следом за шефом, задумчиво протянул, глядя в свои записи:

- Кое-какие из этих переделок в книгах безумно интересны. И весьма разнообразны: от полного переворота оригинала – и авторского замысла в целом - с ног на голову, как в случае с Лукрецием; до очень тонких, едва уловимых смещений (если так можно выразиться) текста в сторону учения о вечной жизни. И сам собой напрашивается вопрос... С чем же мы столкнулись: просто с мнением одной отдельно взятой формы жизни, или этот уаб и правда знает, о чем говорит? Взять, к примеру, поэму Лукреция. Величайшее, прекраснейшее, интереснейшее творение – с точки зрения поэзии. Но с точки зрения философии – может, оно ошибочно? Не знаю. Это ведь не моя работа. Я лишь редактирую книги, а не пишу их. Хороший редактор ни за что на свете не будет править авторский текст в угоду собственным взглядам. Но уаб – или, по крайней мере, его шкура – занимается именно этим! - И он снова умолк.

Саперштейн заметил:

- Хотел бы я знать, увеличит ли это ее стоимость...