Пожилой ворчливый директор издательства «Обелиск Букс» раздраженно произнес:

- Я не желаю его видеть, мисс Хэнди. Книга уже сдана в печать. Даже если в тексте и есть ошибка, мы ничего не сможем сделать.

- Но, мистер Мастерс, - возразила мисс Хэнди, - это очень серьезная ошибка. Что если он прав? Мистер Брэндис утверждает, что целая глава...

- Я читал его письмо и говорил с ним по видеотелефону. Я знаю, что он утверждает.

Мастерс подошел к окну и угрюмо окинул взглядом бесплодную, изрезанную кратерами поверхность Марса, которую он уже десятки лет наблюдал из своего офиса. «Пять тысяч экземпляров напечатано и сдано в переплет, - подумал он. – А у половины обложка из шкуры марсианского уаба с золотым тиснением. Самый изысканный и дорогой материал, который мы только могли сыскать. Сколько вложено в это издание, и тут на тебе».

На столе лежала книга. Это была поэма Лукреция «О природе вещей» в превосходном, проникнутом высокими чувствами переводе Джона Драйдена. Барни Мастерс со злостью перелистывал хрустящие белые страницы. «Разве можно было предположить, чтобы кто-нибудь на Марсе знал этот древний текст так хорошо?» - размышлял он. Человек, ожидавший в приемной, был одним из восьми, кто написал или позвонил в «Обелиск Букс» по поводу спорного отрывка.

Спорного ли? Вне всякого сомнения, восьмеро местных ученых-латинистов были правы. Главное, пусть идут себе с миром, забудут, что вообще читали книгу издательства и обнаружили в ней этот злосчастный отрывок.

Нажав кнопку на переговорном устройстве, Мастерс сказал секретарше:

- Хорошо, пригласите его.

Иначе он никогда не уйдет, а, припарковавшись, будет ждать до последнего. Это так похоже на ученых. Кажется, у них безграничное терпение.

Дверь распахнулась, и на пороге появился высокий седовласый человек с портфелем и в старомодных очках в стиле, как носили на Земле.

- Спасибо, мистер Мастерс, - поблагодарил он, входя. – Позвольте вам объяснить, сэр, почему наше сообщество считает эту ошибку такой серьезной.

Он сел за стол и быстрым движением раскрыл портфель.

- Мы ведь колониальная планета. Все ценности, нравы, традиции и произведения искусства мы унаследовали с Земли. САПИИПА считает, что ваше издание этой книги...

- САПИИПА? – с недовольным вздохом перебил Мастерс, хотя никогда раньше об этом и не слыхивал. Должно быть, это какие-нибудь из тех бесчисленных чудаков, которые неусыпно бдят за всем, что печатается, будь то здесь на Марсе или же на Земле.

- Стражи аутентичности произведений искусства и прочих артефактов, - пояснил Брэндис. – У меня с собой есть подлинный экземпляр поэмы, выпущенный на Земле и не содержащий ошибок. Это перевод Драйдена, как и ваше местное издание.

Он сделал ударение на слове «местное», словно это что-то гнусное и второсортное. «Будто бы вся наша деятельность по книгопечатанию попахивает чем-то сомнительным», - подумал Мастерс.

- В тексте есть недостоверные вставки. Сначала прочитайте отрывок в моем экземпляре, - он открыл в нужном месте и положил на стол старенькую потрепанную книжицу, отпечатанную на Земле. - Здесь все верно. А теперь, сэр, тот же самый фрагмент в вашем издании.

Рядом с ветхой голубой книжицей он поместил один из роскошнейших массивных экземпляров «Обелиск Букс» в переплете из шкуры уаба.

- Я бы хотел пригласить сюда нашего редактора, - сказал Мастерс и, нажав кнопку на переговорном устройстве, обратился к мисс Хэнди:

- Позовите, пожалуйста, Джека Снида.

- Хорошо, мистер Мастерс.

- В подлинном издании, - начал Брэндис, - мы читаем ритмизованный перевод с латинского. Гм.

Он смущенно откашлялся и начал читать вслух:

Тоска, печаль и боль минует нас,
Не будет чувств - огонь навек угас.
Земля и море сгинут в небе пусть,
Нас больше нет, нас не постигнет грусть.

- Я знаю отрывок, - резко бросил Мастерс, почувствовав себя уязвленным. Этот ученый еще и лекции ему читать будет, словно он дитя малое.

- Данного четверостишия, - продолжал Брэндис, - нет в вашем издании, а вместо него появляется подложное и вообще бог весть откуда взявшееся. Позвольте я зачитаю.

В поисках отрывка он перелистал великолепный экземпляр «Обелиск Букс», а потом снова прочитал вслух:

Тоска, печаль и боль минует нас,
Почив, мы будем слышать моря глас
О том, что жизнь сулит блага навек,
О чем и не помыслит человек.

Пристально глядя на Мастерса, Брэндис с шумом захлопнул книгу.

- Возмутительнее всего то, - рассуждал Брэндис, - что это четверостишие полностью идет в разрез с идеями, проповедуемыми во всей книге. Откуда оно взялось? Кто-то же его написал, и это не Драйден и не Лукреций, - он уставился на Мастерса, как будто подозревал, что это его рук дело.

Дверь офиса отворилась, и в нее вошел редактор издательства Джек Снид.

- Он прав, - сказал он смиренно начальнику. – И это лишь одна из порядка тридцати подмен, встречающихся в тексте. Когда начали поступать письма, я решил перелопатить всю поэму. А теперь приступил и к другим недавно отпечатанным книгам из нашего осеннего перечня, - добавил он недовольно. – В некоторых из них я тоже обнаружил подмены.

- Вы последний редактировали текст перед сдачей в набор. Были ли там эти ошибки? – спросил Мастерс.

- Ни единой, - ответил Снид. – Я лично правил гранки, и этих подмен там тоже не было. Они появились только после того, как книги заключили в переплет. Не знаю, насколько вам это покажется логичным. Если точнее, то дело касается книг в переплете из уабовой шкуры с золотым тиснением. А с остальными, в обычных картонных переплетах, все в порядке.

Мастерс заморгал.

- Но это то же самое издание. Их напечатали одновременно. По правде сказать, сначала в наши планы и не входил эксклюзивный дорогостоящий переплет, лишь в последнюю минуту мы посовещались, и коммерческий отдел предложил выпустить половину экземпляров в переплете из уабовой шкуры.

- Я думаю, нам нужно тщательно выяснить, что представляет собой шкура марсианского уаба, - заметил Джек Снид.

Где-то через час стареющий, утративший твердость походки Мастерс и редактор Джек Снид сидели лицом к лицу с Лютером Саперштейном, торговым агентом корпорации «Совершенство», занимающейся поставками шкур. Именно у них издательство закупило уабову шкуру, из которой потом изготовлялись переплеты.

- Во-первых, - начал Мастерс оживленным деловым тоном, - что такое уабова шкура?

- Если отвечать на ваш вопрос прямо, то это шкура марсианского уаба, - пояснил Саперштейн. - Я знаю, вам это почти ни о чем не говорит, господа, но у нас, по крайней мере, есть утверждение, от которого можно оттолкнуться и с которым мы все согласны. Начав с него, мы придем к чему-нибудь более осязаемому. Чтобы стало понятнее, позвольте, я немного расскажу о самом уабе. Его шкура очень ценится, потому что, кроме всего прочего, это очень большая редкость, ведь уаба почти никогда не берет смерть. Я имею в виду, что убить его едва ли возможно, даже больного или старого. Но когда и удается, шкура все равно продолжает жить. Это уникальное свойство передается предметам интерьера или, как в вашем случае, переплету, в который заключают ценные книги для дольшей сохранности.

Мастерс вздохнул и уныло посмотрел в окно, пока Саперштейн продолжал бубнить. Рядом сидел редактор и с таинственным выражением на живом моложавом лице делал какие-то краткие загадочные записи.

- То, что мы вам продали, когда вы к нам обратились - заметьте, вы сами обратились к нам, не мы к вам - это изысканнейшая и отличнейшая шкура из всех наших обширных запасов, - заявил Саперштейн. – Она живая, и от нее исходит необыкновенное сияние. Ничего подобного нет ни на Марсе, ни у нас на родине, на Земле. Если ее порвать или поцарапать, то она самовосстановится. Со временем мех будет становиться все гуще, а обложки ваших книг все роскошнее. Их ждет огромный спрос. Лет через десять эти книги в переплете из уабовой шкуры с густым мехом...

Тут Снид перебил:

- Значит, шкура все еще живет. Любопытно. А уаб, как вы сказали, настолько ловок, что его практически невозможно убить.

Он кинул быстрый взгляд на Мастерса.

- Эти странные подмены, обнаруженные в текстах наших изданий, все до единой из тридцати, имеют отношение к бессмертию. Лукреция отредактировали, и это символично. В оригинале речь идет о том, что человек бренен, что даже если он и выживет после смерти, то это не важно, поскольку он ничего не будет помнить о своем прошлом существовании. Вместо этого появляется новый подложный фрагмент, в котором прямо говорится о будущей жизни, произрастающей из нынешней, что, как вы точно подметили, полностью противоречит всей философии Лукреция. Теперь понимаете, не так ли? Убеждения этого чертова уаба наслаиваются на убеждения других авторов. Вот в чем все дело.

Он внезапно замолчал и продожил записывать в полном безмолвии.

- Но как может шкура, - заинтересовался Мастерс, - пусть и вечноживущая, повлиять на содержание книги? Текст уже напечатан, листы разрезаны, склеены и прошиты – это немыслимо. Я едва ли смогу в это поверить, даже если переплет, точнее, эта чертова шкура на самом деле живая.

Он пристально уставился на Саперштейна.

- А если она живая, то чем же она питается?

- Подвешенными в воздухе микроскопическими частичками пищи, - ответил Саперштейн невозмутимо.

Вставая, Мастерс проговорил:

- Пойдемте. Это же нелепо.

- Она вдыхает частички через поры, - пояснил Саперштейн полным достоинства тоном и чуть ли не с упреком.

Перечитывая записи и продолжая сидеть на месте, Джек Снид глубокомысленно произнес:

- Некоторые из исправленных текстов очень любопытны. Одни полностью идут в разрез с оригиналом и замыслом автора, как с Лукрецием, а в другие, не противоречащие учению о вечной жизни, внесены лишь небольшие, едва различимые исправления, если так можно выразиться. Возникает один вопрос: это только частное мнение определенной формы жизни или же уаб знает, о чем говорит? Возьмем поэму Лукреция. Она замечательна, красива и интересна как поэзия, но как философия, возможно, и ошибочна. Я не знаю. Это не мое дело. Я всего лишь редактирую книги, но не пишу их. Самовольно интерпретировать текст автора - это последнее, что станет делать хороший редактор. Но именно это и делает уаб, ну или его шкура.

Он умолк.

- Интересно знать, добавил ли он что-нибудь стоящее, - полюбопытствовал Саперштейн.