Эффект переплета

(Филип К. Дик)

Пожилой президент компании «Обелиск Букс» был сердит. Он сказал раздраженно:
- Я не хочу его видеть, мисс Хэнди. Книга уже в печати, и, если в тексте есть ошибка, теперь уже ничего не сделаешь.
- Но мистер Мастерз, - ответила мисс Хэнди, - это такая серьезная ошибка, сэр. Если только мистер Брэндис прав. Он заявляет, что целая глава …
- Я читал его письмо. И разговаривал с ним по видеофону. Мне известно, о чем идет речь.
Мастерз подошел к окну офиса и со злостью посмотрел на бесплодную покрытую кратерами поверхность Марса, которую он наблюдал уже столько десятилетий. «Пять тысяч копий отпечатано и переплетено, - думал он. - Половина из них в переплете из шкурки ваба с золотым тиснением. Самый дорогой, изысканный материал, который можно было найти. Мы и так уже несем убытки с изданием, а теперь - еще и это».
На его столе лежал экземпляр книги Лукреция «О природе вещей» в переводе Джона Драйдена. Возвышенный, благородный слог. Барни Мастерз резко перелистал жесткие белые страницы. «Мог ли я предполагать, что на Марсе кто-то настолько хорошо знает этот древний текст?» - размышлял он. «А человек, ожидающий в приемной, был только одним из восьми, написавших или позвонивших в издательство по поводу именно этого спорного отрывка. Спорного? Да этот отрывок и не обсуждался, никакой дискуссии не было. Все восемь местных ученых филологов, изучающих латынь, были правы. Вопрос в том, как бы деликатно от них отвязаться, чтобы они навсегда забыли о существовании издательства «Обелиск» и об этом отрывке».
Нажимая на столе кнопку микрофона внутренней связи, Мастерз сказал секретарше: «О’кей, пригласите его». Иначе этот человек никогда не уйдет. Люди такого типа будут упорно дожидаться, пока их пригласят. Ученые филологи вообще такие; кажется, у них бесконечное терпение.
Дверь открылась, и появился высокий седой человек в старомодных очках, какие когда-то носили на Земле, с кейсом в руке. «Спасибо, мистер Мастерз, - сказал он, заходя. - Позвольте мне объяснить, сэр, почему наша организация считает ошибку такого типа очень существенной». Он сел возле стола и быстро раскрыл кейс.
- В конце концов, мы – колония. Все наши ценности, моральные нормы, артефакты и обычаи пришли с планеты Земля. ЧЕЗОХРЕН считает, что ваше издание этой книги…
- ЧЕЗОХРЕН? – перебил Мастерз. Он застонал, хотя никогда прежде не слышал этого слова. Очевидно, это одна из многих групп бдительных маньяков, тщательно рассматривающих все напечатанное здесь на Марсе, либо приходящее с Земли.
- Чрезвычайная Ежедневная Законная ОХРана Единого Наследия, - объяснил Брэндис. – У меня с собой подлинное земное издание «О природе вещей» в том же переводе Драйдена, что и ваше местное издание.
Ударение на слове «местное» сделало последнюю фразу несколько оскорбительной. «Как будто,- подумал Мастерз,- издательство «Обелиск» занималось чем-то сомнительным в области книгопечатания».
- Давайте рассмотрим неаутентичные вставки в текст. Настоятельно прошу сначала взглянуть на мою копию. - Брэндис положил раскрытой на стол Мастерза старую, потрепанную отпечатанную на Земле книжку. – Здесь этот отрывок дан правильно. А затем, сэр, посмотрим на ту же страницу экземпляра вашего издания.
Рядом с древней маленькой синей книжкой он положил одну из прекрасных больших книг в переплете из шкурки ваба с золотым тиснением, выпущенных издательством «Обелиск».
- Я бы хотел пригласить моего редактора,- сказал Мастерз. Нажав на кнопку внутренней связи, он произнес: - Мисс Хэнди, попросите ко мне Джека Снида.
- Хорошо, мистер Мастерз.
- Чтобы цитировать аутентичное издание,- сказал Брэндис, - мы пользуемся такой метрической трактовкой латинского перевода. Гм,- откашлялся он с чувством некоторой неловкости. Затем начал читать вслух:

Свободны будем мы от чувства сожаленья и от боли,
Не будет ощущений, ведь и нас не будет боле.
Покинем мы просторы и земные, и небесные,
В парении свободном, без движения телесного.

- Я знаю этот отрывок,- резко сказал Мастерз, испытывая раздражение, как будто он был ребенком, которого поучали.
- Этого четверостишия нет в вашем издании, - заметил Брэндис. – А вместо него стоит следующее вымышленное четверостишие, Бог знает, какого происхождения. Позвольте, я прочту. – Он взял в руки великолепный экземпляр «Обелиска» в переплете из шкурки ваба, перелистал, нашел нужное место и прочитал:

Свободны будем мы от чувства сожаленья и от боли,
Такого испытать нельзя, ты жив доколе.
И только после смерти каждый постигает:
Земной урок нам бесконечное блаженство предвещает.

Глядя на Мастерза, Брэндис с шумом захлопнул копию в переплете из шкурки ваба. «Но самое неприятное, - сказал Брэндис, - то, что это четверостишие несет смысл, диаметрально противоположный смыслу всей книги. Откуда оно взялось? Кто-то должен был его написать. Драйден этого не писал, Лукреций – тоже». Он смотрел на Мастерза так, как будто подозревал, что именно Мастерз и сочинил эти строки.
Дверь офиса открылась, и вошел редактор фирмы Джек Снид. «Он прав,- сказал Джек, обращаясь к своему шефу. «Это только одно из почти тридцати изменений в тексте. С тех пор, как стали приходить письма, я внимательно прочитал все произведение. Сейчас я проверяю другие недавние издания из нашего осеннего каталога»,- добавил он недовольно. «В нескольких из них я тоже нашел изменения».
Мастерз спросил: «Вы были последним редактором, вычитавшим экземпляр до того, как он пошел в набор. Тогда в нем были эти изменения?»
« Ни одного,- сказал Снид. – Я персонально вычитал корректуру, в ней также не было изменений. Этих ошибок не было до тех пор, пока книга не появилась в конечном переплете, если только это можно как-то объяснить.
Точнее, пока не появился переплет из шкурки ваба с золотым тиснением. В книгах с обычным картонным переплетом все в порядке».
Мастерз был в недоумении. «Но это - одно издание. Все экземпляры одинаково проходят под прессами. На самом деле, мы первоначально не планировали эксклюзивный дорогой переплет. Только в последний момент мы обговорили это предложение по переплету половины издания в шкурку ваба».
«Я думаю,- сказал Джек Снид,- нам следует тщательно изучить объект, называемый «шкурка ваба».

Часом позже стареющий тяжело ступающий Мастерз вошел в кабинет в сопровождении редактора Джека Снида. Он сел напротив Лютера Саперштейна – агента по заготовке шкур фирмы «Совершенство, Инкорпорейтид». Эта фирма поставляла издательству «Обелиск Букс» шкурки ваба, в которые переплетали книги.
- Прежде всего,- бодрым профессиональным тоном сказал Мастерз,- что такое шкурка ваба?
- В том смысле, в котором вы задаете вопрос,- ответил Саперштейн,- это шкурка марсианского ваба. Я знаю, это ни о чем вам не говорит, джентльмены, но, на худой конец, это послужит отправной точкой. Постулатом, с которым все согласны, с чего мы можем начать и выстроить что-нибудь более внушительное. Для пользы дела, позвольте мне рассказать о происхождении самой шкурки. Она имеет ценность еще и потому, что редкая. А редкой шкурка ваба является по причине того, что ваб очень редко умирает. Я имею в виду, что, практически, невозможно убить ваба. Даже больную или старую особь. Но и при условии, что ваб мертв, шкурка продолжает оставаться живой. Такая особенность придает уникальную ценность украшению интерьера или, как в вашем случае, переплету ценных книг, который должен сохраняться долгие годы.
Мастерз грустно смотрел в окно, пока Саперштейн продолжал излагать. Сидящий рядом Снид делал заметки. Молодое лицо энергичного редактора было сумрачно.
«Партия, которую мы вам поставили,- сказал Саперштейн,- когда вы пришли (а именно вы пришли к нам, мы вас не искали), состояла из самых отборных шкурок, которые были у нас в наличии. Эти живые шкурки сияли уникальным собственным блеском. Нет ничего на Марсе или Земле, что бы могло напоминать их. Если шкурка порвалась или поцарапана, она сама восстанавливает свою целостность. С течением времени шкурки растут так, что их шерстка становится все более пышной, а переплет становится все роскошнее и пользуется все большим спросом. Через десять лет качество переплета…». Перебивая его, Снид сказал: «Итак, шкурки живые. Это интересно. А ваб, вы говорите, такой ловкий, что его невозможно убить». Он быстро взглянул на Мастерза. «Каждое из тридцати изменений текста связано с бессмертием. Издания Лукреция часто исправляли. Текст первоисточника учит, что человек существует только короткое время, а если он и существует после смерти, это неважно, т.к. у него не остается никаких воспоминаний о своем пребывании на Земле. Вместо этого появляется новый отрывок, который однозначно говорит о будущей жизни, основанной на этой. Как вы говорите, в полном несоответствии со всей философией Лукреция. Понимаете, что получается? Чертова философия ваба подминает под себя философию различных авторов. Вот в чем дело. В этом суть». Он замолчал, таким образом резюмируя свои записи.
«Как может шкурка,- упорствовал Мастерз,- даже живущая вечно, оказывать влияние на содержание книги? Текст напечатан, страницы обрезаны, экземпляры проклеены и прошиты – это непостижимо. Даже, если переплет из чертовой шкурки действительно живой, я не могу в это поверить». Он взглянул на Саперштейна. «Как шкурка поддерживает свое существование?»
«С помощью мельчайших частиц, взвешенных в атмосфере»,- вежливо сказал Саперштейн.
Вставая на ноги, Мастерз проговорил: «Пойдем. Это смешно».
«Они вдыхают такие частицы порами»,- с достоинством и упреком ответил Саперштейн.
Изучая свои записи и не вставая вслед за шефом, Джек Снид сказал задумчиво: «Некоторые исправленные тексты вызывают восхищение. В них смысл изменяется от полностью противоположного оригинальному отрывку и тому, что имел в виду автор (как в случае с Лукрецием), до тонких, почти незаметных поправок (если это слово годится) к текстам, в которых присутствует мысль о бесконечности жизни. Все дело в этом. Что перед нами – мнение отдельной формы жизни или ваб действительно знает то, о чем говорит? Возьмем, к примеру, поэму Лукреция. Это грандиозная, очень красивая и интересная вещь с точки зрения поэзии. Но с философской точки зрения она, возможно, ошибочна. Не знаю. Это не моя область. Я только редактор, я не пишу книги. Самое большее, что может себе позволить хороший редактор – это отредактировать авторский текст. Именно это и делает ваб, точнее, шкурка ваба».
Затем он замолчал.
«Интересно знать, добавила ли шкурка что-то стоящее»,- сказал Саперштейн.