Не суди по обложке.

Престарелый ворчливый президент «Обелиск Букз» раздражённо произнёс:
- Я не хочу его видеть, мисс Хенди. Книга уже напечатана; если в тексте есть ошибка, мы теперь ничего с этим поделать не можем.

-Но, мистер Мастерс, - сказала мисс Хенди, - это такая важная ошибка, сэр. Если он прав. Мистер Брендис утверждает, что целая глава…

- Я читал его письмо, а также говорил с ним по видеофону. Я знаю, что он утверждает.

Мастерс подошёл к окну кабинета, мрачно уставился на безводную, испещрённую кратерами поверхность Марса, которую он наблюдал уже не один десяток лет. «Пять тысяч копий уже напечатаны и переплетены, - подумал он. - И половина из них в марсианскую вабью шкуру с золотым тиснением. Самый изысканный, дорогой материал, который мы смогли найти. Это издание и так уже пошло нам в убыток, а теперь ещё и это».

На столе лежал экземпляр книги. «De Rerum Natura» Лукреция в величественном, выдающемся переводе Джона Драйдена. Барни Мастерс в гневе перелистал хрустящие страницы. «Кто бы мог предположить, что кто-нибудь на Марсе столь хорошо знает такой древний текст», - размышлял он. А ведь человек, ожидавший в приёмной, был только одним из восьми, кто написал либо позвонил в «Обелиск Букз» по поводу спорного отрывка.

Спорного? Да не о чем было спорить, восемь местных знатоков латыни были правы. Вопрос был только в том, чтобы заставить их отступить без шума, забыть, что они вообще читали издание «Обелиска» и нашли этот испорченный отрывок, о котором шла речь.

Нажав кнопку настольного интеркома, Мастерс сказал секретарю:
- Хорошо, пришлите его ко мне.

Иначе этот человек никогда не уйдёт, а будет поджидать его снаружи. Учёные, по большей части, такими и были; казалось, что они обладают безграничным терпением.

Дверь открылась, и в ней показался высокий седовласый мужчина в старомодных земных очках с портфелем в руке.

- Спасибо, мистер Мастерс, - сказал он, входя в кабинет. – Позвольте объяснить, сэр, почему моя организация считает такого рода ошибку настолько важной. - Он уселся у стола и резко расстегнул молнию на портфеле. – Ведь мы, всё же, колониальная планета. Все наши ценности, обычаи, изделия и привычки пришли к нам с Земли. ЧОЗАФИК полагает, что ваше издание книги…

- ЧОЗАФИК? – перебил Мастерс. Он никогда о таком не слышал, но, тем не менее, простонал. Очевидно, это была одна из этих многочисленных бдительных причудливых организаций, которые пристально изучали все издания, либо вышедшие здесь на Марсе, либо пришедшие с Земли.

- Чрезвычайная Организация, Занимающаяся Анализом Фальшивок И Корректировок, - объяснил Брендис. – У меня с собой оригинальное правильное издание «De Rerum Natura», в переводе Драйдена, как и в вашем местном издании.

Слово «местном» он произнёс с таким выражением, будто это было слово «отвратительном» или «второсортном». «Словно печатая книги вообще, «Обелиск Букз» занималась чем-то предосудительным», - подумал Мастерс.

– Давайте рассмотрим неоригинальные искажения. Вам надо сначала изучить мой экземпляр, – он положил на стол Мастерса открытую книгу - потрёпанную, старую напечатанную на Земле, - в котором всё правильно. А потом, сэр, экземпляр вашего собственного издания; тот же самый отрывок. - Рядом с маленькой старой синей книжкой он положил один из солидных больших томов, переплетённых в вабью шкуру, которые выпустила «Обелиск Букз».

- Давайте, я вызову сюда литературного редактора, - сказал Мастерс.

Нажав кнопку интеркома, он сказал мисс Хенди:
- Пожалуйста, попросите Джека Снеда зайти ко мне.

- Да, мистер Мастерс.

- При цитировании подлинного издания, - сказал Брендис, - мы придерживаемся метрического переложения латинского, а именно… Гм. – Он смущённо прочистил горло и начал читать вслух:
«Свободны станем мы от горя и от боли,
Не будет чувств, и нас не будет боле.
И расставаясь с морем, твердью, небесами,
Не шелохнёмся и исчезнем сами».

- Я знаю этот отрывок, - резко сказал Мастерс, чувствуя себя уязвленным; этот человек поучал его словно ребёнка.

- Это четверостишье, - сказал Брендис, - выброшено из вашего издания. А на его месте появилось следующее фальшивое четверостишье – Бог знает, какого происхождения. Позвольте.

Взяв роскошный, переплетённый в вабью шкуру экземпляр «Обелиска», он полистал его, нашёл нужное место и прочитал:
«Свободны станем мы от горя и от боли,
Но знать о них земному существу дано ли?
Лишь умерев, постигнем мы всю глубину морей:
Ведь срок земной – предвестник счастья для людей».

Глядя на Мастерса, Брендис громко захлопнул экземпляр в вабьей шкуре.

- Что больше всего раздражает, - сказал он, - это четверостишье несёт в себе послание диаметрально противоположное тому, которое несёт вся книга. Откуда оно взялось? Кто-то же его написал; Драйден не писал его – потому что Лукреций не писал. Он посмотрел на Мастерса так, словно думал, что тот лично сделал это.

Дверь кабинета открылась, и вошёл литературный редактор фирмы Джек Снед.

- Он прав, - безропотно сказал своему работодателю редактор. – И это только одно изменение в тексте из порядка тридцати; я перерыл всю книгу с тех пор, как начали приходить письма. А теперь я принимаюсь за другие свежие издания из нашего осеннего каталога. – Вдобавок, он пробормотал. – И я также нашёл изменения в некоторых из них.

Мастерс сказал:
- Вы последним из редакторов вычитывали корректуру издания перед отправкой её наборщикам. Тогда в ней были ошибки?

- Абсолютно точно не было, - сказал Снед. – Я читаю гранки лично, и в гранках тоже не было изменений. Их не возникало, пока окончательно переплетённые экземпляры не вышли в свет – если это имеет смысл. И если быть более точным, это касается экземпляров с золотым тиснением, переплетённых в вабью шкуру. Обычные, в картонном переплёте, в полном порядке.

Мастерс моргнул.

- Но они же из одного тиража. Они вместе прошли печать. На самом деле мы изначально не планировали эксклюзивный, более дорогой переплёт. Только в последнюю минуту мы всё обсудили, и бизнес-отдел посоветовал выпустить половину тиража в вабьей шкуре.

- Думаю, - сказал Джек Снед, - нам придётся провести тщательное исследование на тему марсианской вабьей шкуры.

Час спустя престарелый Мастерс в сопровождении литературного редактора Джека Снеда проковылял и сел напротив Лютера Саперстайна, бизнес-агента фирмы по поставке кож «Флолесс, инкорпорейтед»; от них «Обелиск Букс» получала вабью шкуру, в которую переплетались её книги.

- Прежде всего, - сказал Мастерс в оживлённой профессиональной манере, - что такое вабья шкура?

- По существу, - сказал Саперстайн, - в том смысле, в котором вы спрашиваете, это шкура марсианского ваба. Я знаю, это не о многом вам говорит, джентльмены, но, по крайней мере, это отправная точка, постулат, с которым мы все можем согласиться, откуда мы можем начать и создать что-то более впечатляющее. Чтобы быть вам более полезным, разрешите рассказать вам о природе самого ваба. Одна из причин, по которой его шкура так высоко ценится, – это её большая редкость. Вабья шкура редка, потому что вабы очень редко умирают. Под этим я подразумеваю, что практически невозможно убить ваба, даже больного или старого. И даже если убьёшь, его шкура продолжает жить. Это качество придает ей уникальную ценность при украшении интерьера либо, как в вашем случае, при использовании для переплёта долговечных ценных книг, который должен быть прочным.

В то время как Саперстайн монотонно говорил, Мастерс вздыхал и бессмысленным взглядом смотрел в окно. Рядом с ним его литературный редактор с мрачным выражением на своем молодом энергичном лице делал краткие непонятные заметки.

- То, что мы вам поставили, - сказал Саперстайн, - когда вы обратились к нам – и запомните: вы обратились к нам, мы вас не искали – состоит из самых отборных, безупречных шкур из всего нашего огромного каталога. Эти живые шкуры сверкают присущим только им блеском, и больше нет ничего похожего на них ни на Марсе, ни на нашей родине Земле. Она восстанавливается, если порвётся или поцарапается. На протяжении месяцев шерсть на ней растёт всё гуще, так что обложки ваших книг становятся всё роскошнее, а потому пользуются большим спросом. Через десять лет качество шерсти на книгах, переплетённых в вабью шкуру…

Снед перебил его:
- Так значит, шкура ещё жива. Интересно. А ваб, по вашим словам, такой проворный, что его практически невозможно убить. – Он быстро взглянул на Мастерса. – Каждое из тридцати с лишним изменений, сделанных в тексте наших книг, имеет отношение к бессмертию. Исправления в Лукреции типичны; исходный текст учит нас, что человек не вечен, что даже если он продолжает жить после смерти, то это не имеет значения, потому что у него не будет никаких воспоминаний о прежнем существовании. Вместо этого появляется поддельный отрывок, который прямо говорит о будущей жизни, которой предшествует эта; как вы говорите, в полном разногласии со всей философией Лукреция. Вы сами теперь понимаете, что выясняется? Чёртова философия вабов накладывается на философию других авторов. Вот в чём всё дело от начала и до конца. – Он прервался и молча продолжил выводить свои заметки.

- Как может шкура, - спросил Мастерс, - пусть даже и вечно живая, оказывать влияние на содержание книги? На уже напечатанный текст – страницы разрезаны, брошюры склеены и сшиты - это против здравого смысла. Даже если переплёт, эта чёртова шкура, и правда жива, мне с трудом в это верится. – Он пристально посмотрел на Саперстайна. – Если она жива, то чем она питается?

- Мелкими частичками пищи, которые находятся во взвешенном состоянии в атмосфере, - вежливо сказал Саперстайн.

Мастерс сказал, поднимаясь:
- Пойдём отсюда, это нелепо.

- Она вдыхает частички, через поры, - сказал Саперстайн с достоинством, даже с некоторым упреком.

Изучая свои заметки, и не встав вместе со своим работодателем, Джек Снед задумчиво произнёс:
- Некоторые из исправленных текстов восхитительны. Они варьируются от полного изменения смысла исходного текста, а также и замысла автора, как в случае с Лукрецием, на противоположный, до едва различимых, почти невидимых исправлений в текстах в соответствии с доктриной вечной жизни, если слово «исправление» здесь уместно. А настоящий вопрос вот в чём. Столкнулись ли мы просто с мнением одной из жизненных форм, или ваб знает, о чем говорит? К примеру, поэма Лукреция; она великолепна, очень красива, очень интересна – в качестве поэзии. Но в качестве философии, может быть, она не права. Я не знаю. Это не моя работа, я просто редактирую книги, я не пишу их. Последняя вещь, которой будет заниматься хороший литературный редактор – это самолично редактировать авторский текст. Но именно этим и занимается ваб, или, во всяком случае, оставшаяся от него шкура. – Тут он замолчал.

Саперстайн сказал:
- Мне было бы интересно знать, добавляет ли это что-нибудь к ценности.