Не по обложке
– Я не хочу его видеть, мисс Хенди, – раздраженно сказал пожилой, своенравный глава Книг Обелиска. – Эта глава уже в печати; если в тексте есть ошибка, то мы всё равно уже ничего не можем с этим поделать.


– Но мистер Мастерс, – сказала мисс Хенди, – это очень существенная ошибка, сэр. Если он прав. Мистер Брэндис утверждает, что целая глава ...


– Я читал его письмо. Также я говорил с ним по видеотелефону. Я знаю, что он утверждает. Мастерс подошел к окну своего офиса и мрачно обвел глазами сухую, испещренную кратерами поверхность Марса, которую он наблюдал уже много десятков лет. «Пять тысяч экземпляров отпечатаны и переплетены, – подумал он. – И к тому же, половина из них в золотом переплёте из меха марсианского уаба. Самый изысканный, дорогой материал, который мы могли найти. Мы уже теряли деньги на издании, а теперь это».


На его письменном столе лежал экземпляр книги. «О природе вещей» Лукреция в переводе великого, выдающегося Джона Драйдена. Барни Мастерс гневно перевернул белые хрустящие страницы. «Кто мог ожидать, что на Марсе есть кто-то, кто знает столь древний текст так хорошо? – подумал он. – И человек, ожидающий в приемной, является только одним из восьми писавшим или звонившим в Книги Обелиска на счет сомнительного отрывка.


Сомнительного? Не было никаких сомнений; восемь местных марсианских ученых Латыни были правы. Вопрос был лишь в том, чтобы заставить их незаметно отступить, забыть, что они когда-либо читали в издании Обелиска и обнаружили там сомнительный отрывок».


Нажимая на кнопку селектора на своем столе, Мастерс сказал секретарше:


– Ладно, пригласите его.


Иначе человек никогда не уйдет; такие как он могут и разбить лагерь снаружи. Как правило, ученые таковы: кажется, у них безграничное терпение.
Дверь отворилась, и на пороге показался высокий седовласый мужчина в очках по старой земной моде и с портфелем в руках.


– Благодарю вас, мистер Мастерс, – сказал он входя. – Позвольте мне объяснить вам, сэр, почему моя организация считает такую ошибку столь важной.
Он уселся за стол, живо расстегивая свой портфель:


– Как-никак, мы колониальная планета. Все наши ценности, обычаи, артефакты и традиции пришли к нам с Земли. СИФВА считает вашу публикацию этой книги...


– СИФВА? – прервал его Мастерс. Он никогда о ней не слышал, но, даже не смотря на это, он простонал. Очевидно, одна из многих незначительных бдительных организаций, которая просматривает всё издающееся, как выпускаемое здесь на Марсе, так и прибывшее с Земли.


– Страж за Искажением и Фальсификацией Всеобщих Артефактов, – объяснил Брэндис. – У меня с собой оригинал, правильное Земное издание «О природе вещей» – в переводе Драйдена, а также ваше местное издание.


Его ударение на слове местное заставило эту фразу звучать отвратительно и второсортно: «как будто, – думал Мастерс, – Книги Обелиска делали что-то предосудительное в печатании книг вообще».


– Позвольте нам рассмотреть сомнительные фрагменты, вставленные в текст. Для начала, я настоятельно рекомендую вам изучить мой экземпляр... – он положил открытую, потрепанную, старую, отпечатанную на Земле книгу на стол Мастерса, – ...в которой они появляются в правильном виде. И затем, сэр, экземпляр вашего собственного издания, тот же отрывок.


Рядом с маленькой старинной синей книжкой он положил одну из красивейших огромных копий в переплёте из меха уаба, которую выпустило издательство Книг Обелиска.


– Позвольте мне пригласить сюда моего литературного редактора, – сказал Мастерс. Нажимая на кнопку селектора, он обратился к мисс Хенди, – Попроси Джека Снида зайти сюда, пожалуйста.


– Да, мистер Мастерс.


– Чтобы ссылаться на подлинное издание, – сказал Брэндис, – мы достигли метрического изложения перевода Латыни следующим образом. Гм, – он смущенно прочистил горло, затем начал читать вслух.


Мы должны быть свободными от чувства боли и горя;
Мы не будем чувствовать, мы не будем существовать.
Когда смешается с морями земля и с небом смешается море,
Мы покинем мир, мы не сможем вернуться и жить продолжать.


– Я знаю этот отрывок, – резко сказал мистер Мастерс, чувствуя себя уколотым: этот человек поучал его, как ребенка.


– Это четверостишье, – сказал Брэндис, – отсутствует в вашем издании, и следующее искаженное четверостишье – Бог знает какого происхождения – появляется на его месте. Позвольте, – взяв в руки роскошный экземпляр Обелиска в переплете из меха уаба, он пролистал книгу, нашел нужное место, и затем прочел:


Мы должны быть свободными от чувства боли и горя;
Потому что земной человек не может увидеть и оценить.
Однажды мертвые, мы восстанем из глубин моря,
И пребывание на Земле блаженство нам сулит.


Пристально глядя на Мастерса, Брэндис громко захлопнул книгу в переплете из меха уаба: – Что больше всего раздражает, – сказал Брэндис, – так это то, что это четверостишье проповедает идею диаметрально противоположную всей книге. Откуда оно взялось? Кто-то написал его: Драйден не писал его, Лукреций тоже, – он разглядывал Мастерса так, будто думал, что Мастерс лично его написал.


Дверь офиса открылась и литературный редактор фирмы, Джек Снид, вошел.


– Он прав, – покорно сказал он своему шефу. – И это только одно изменение в тексте из тридцати или около того: я занимался всем этим с тех пор, как стали приходить письма. А сейчас я начал разбираться в другом последнем каталоге книг в нашем осеннем списке, – добавил он бормоча. – Я также нашел изменения в некоторых из них.


– Вы были последним редактором, который читает корректуру прежде чем отправить копию в набор, – сказал Мастерс. – Там были эти ошибки?


– Исключено, – сказал Снид, – И я лично читал гранки, в гранках также изменений не было. Изменения не появляются до того как готовые уже переплетенные экземпляры не выходят в свет – если в этом есть какой-либо смысл. Или ещё более конкретно, они появляются в копиях с переплетом из золота и меха уаба. Обычные переплетенные в картон экземпляры – в порядке.


Мастерс моргнул.


– Но все они одного издания. Они прошли через печать вместе. На самом деле поначалу мы не планировали особенный, дорогостоящий переплёт: это случилось в последнюю минуту, мы поговорили об этом, и торговая контора предложила сделать половину выпуска в переплёте из меха уаба.


– Я думаю, – сказал Джек Снид, – нам предстоит выполнить закрытую тщательную проверку на предмет меха марсианского уаба.


Час спустя изнеможенный, шатающийся Мастерс, сопровождаемый литературным редактором Джеком Снидом, сидели напротив Лютера Сапершейна, торгового агента из корпорации «Безупречная», фирмы по доставке шкур; от них Книги Обелиска получали мех уаба, который использовался для переплёта книг.


– Прежде всего, – сказал Мастерс отрывистым, деловым тоном, – что такое мех уаба?


– В сущности, – сказал Сапершейн, – в том смысле, в котором вы задаете вопрос, это мех от марсианского уаба. Я знаю, джентльмены, о многом это вам не говорит, но, по крайней мере, это опорная точка, постулат, с которым мы все согласны, от которого мы можем начать и построить что-то более вразумительное. Что бы вам было более понятно, позвольте мне ввести вас в курс природы уаба как такового. Его мех очень ценная вещь, потому что, помимо других причин, он редкость. Мех уаба уникален, потому что уабы очень редко умирают. Под этим я подразумеваю, что уаба практически невозможно убить – даже больного или старого уаба. Но даже если он убит, его шкура продолжает жить. Эта особенность придает ей уникальную ценность для домашних украшений или, в вашем случае, для долговечных переплётов: драгоценные книги предполагают надежный переплёт.


Мастерс вздохнул, скучающе уставившись в окно, пока Сапершейн продолжал бубнить. Сидящий рядом с ним литературный редактор издательства делал короткие непонятные заметки; его юное, энергичное лицо приобретало хмурое выражение.


– То, чем мы снабдили вас, – сказал Сапершейн, – когда вы пришли к нам – и помните: вы пришли к нам, мы вас не искали – состояло из множества отборных, превосходных шкур из наших запасов. Эти живые шкуры светились уникальным неповторимым блеском. Ничто другое – будь оно с Марса или Земли – не похоже на это. Если её порвать или оцарапать, она сама себя восстанавливает. Со временем она обрастает всё более и более пышным ворсом, так что обложки ваших объемов постепенно становятся роскошными, и поэтому пользуются таким спросом. Через десять лет ворс таких книг в переплете из меха уаба...


Прерывая, Снид сказал:


– Так шкуры всё ещё живы. Интересно. А уабы, как вы сказали, настолько проворны, что их практически невозможно убить, – он бросил быстрый взгляд на Мастерса. – Каждое из тридцати с лишним изменений внесенное в текст наших книг связано с бессмертием. Исправления Лукреция типичны: первоначальный текст учит, что человек – существо временное, что даже если он продолжает жить после смерти, в этом нет никакого смысла, потому что он не будет иметь никакой памяти о его существовании здесь. Вместо этого, новый ложный отрывок появляется и решительно говорит о продолжении жизни, основанной на прошлом: как вы говорите, в полном противоречии со всей философией Лукреция. Вы ведь понимаете, что мы наблюдаем, не правда ли? Чертова философия уабов накладывается на философию различных писателей. Вот оно: начало и конец, – он прервался, продолжив свои записи в тишине.


– Как может шкура, – спросил Мастерс, – даже вечно живущая шкура, оказывать влияние на содержание книги? Текст уже напечатан, страницы разрезаны, фолио проклеены и прошиты – это противоречит здравому смыслу. Даже если переплёт, чертова шкура, действительно жива, во что мне с трудом верится.


Он сердито покосился на Сапершейна:


– Если она жива, за счет чего она продолжает жить?


– Мельчайшие частицы продуктов питания, находящиеся во взвешенном состоянии в атмосфере, – вежливо сказал Саперштейн.


Поднимаясь на ноги, Мастерс сказал:


– Пойдемте, это нелепо.


– Она вдыхает частицы, – сказал Саперштейн, – через поры, – его тон был горделивым, даже упрекающим.


Изучая свои пометки, не поднимаясь вместе со своим начальником, Джек Снид задумчиво сказал:


– Некоторые из исправленных текстов завораживают. Они могут быть изменениями на полную противоположность оригинальному отрывку и мнению автора – как в случае с Лукрецием; или же быть очень тонкими, почти невидимыми поправками – если это слово – в текстах с большим согласием с теорией о вечной жизни. Реальный вопрос таков: мы столкнулись только с мнением одной конкретной формы жизни или уабы знают, о чём говорят? Поэма Лукреция, например, она очень возвышенная, очень красивая, очень интересная – как поэзия. Но как философия, возможно неверна. Я не знаю. Это не моя работа; я только редактирую книги; я не пишу их. Последнее, что должен делать хороший литературный редактор – это самостоятельно излагать свое мнение в авторском тексте. Но это то, что уабы, или каким-то образом шкуры, оставшиеся от уабов, делают, – затем он замолчал.


– Мне было бы интересно узнать, добавили ли они что-нибудь ценное? – сказал Саперштейн.