- Мисс Хенди, встреча с ним лишена всякого смысла. Партия уже в печати; даже если в текст и вкралась ошибка, сейчас мы бессильны что-либо изменить, - раздраженно сказал директор издательства «Литературный обелиск» - пожилой и вспыльчивый человек, не считавший нужным сдерживать свои эмоции.

- Но мистер Мастерз, - проговорила мисс Хенди, - сэр, это очень серьезная ошибка. Если он прав. Мистер Брэндис утверждает, что вся глава …

- Я прочел его письмо. Кроме того, я говорил с ним по видеофону. Я в курсе того, что он утверждает.

Подойдя к окну кабинета, Мастерз мрачно уставился на испещренный кратерами, аридный марсианский ландшафт – он наблюдал этот пейзаж вот уже не один десяток лет. «Пять тысяч экземпляров отпечатаны и переплетены, - думал он. – И половина тиража – в тисненом золотом переплете из кожи марсианского вуба. Самый красивый и дорогой материал, который мы смогли здесь найти. Мало того, что уже вложили в это издание кучу денег, так теперь вот – час от часу не легче!

Экземпляр книги лежал у него на письменном столе. Лукреций «О природе вещей» в прекрасном переводе выдающегося Джона Драйдена. В сердцах Барни Мастерз перевернул несколько похрустывающих, отменного качества страниц. «Ну кто мог подумать, что на Марсе окажется знаток такого древнего текста? – размышлял он. – И ладно бы еще тот, кто дожидается сейчас за дверью, был единственным! Так нет – с сообщением о спорном отрывке в «Литературный обелиск» написали или позвонили уже восемь человек. И было бы о чем спорить! Спорить-то не о чем: все эти местные латинисты абсолютно правы. Эх, спровадить бы их по-тихому, да и забыть, что кто-то там, прочтя издание «Обелиска», наткнулся на ляп».

Нажав кнопку селектора, Мастерз связался с секретарем:

- Ладно, давайте его сюда.

«Иначе от него не отделаешься. Так и будет торчать под дверью. И откуда только у этих ученых столько терпения!»

Дверь открылась, в проеме показался высокий, седовласый человек в старомодных, на земной манер, очках. В руке он держал портфель.

- Благодарю вас, мистер Мастерз, - проговорил он, входя. – Позвольте мне объяснить, почему наша организация считает подобную ошибку столь серьезной.

Не дожидаясь приглашения, он сел за стол и уверенным жестом расстегнул молнию портфеля.

- Все-таки наша планета – колония. Все ценности, нравы, обычаи, предметы культурного наследия пришли сюда с Земли. «БзаЧиПА» считают, что ваше издание…

- «БзаЧиПА»? – перебил его Мастерз. Несмотря на то что он никогда не слышал этого названия, из груди его вырвался изможденный стон. Очередное сборище бездельников, сующее свой нос во все, что печатается на Марсе или привозится сюда с Земли.

- «Борцы за Чистоту и Подлинность Артефактов», - расшифровал аббревиатуру Брэндис. – Я принес с собой подлинное земное издание книги «О природе вещей» в переводе Драйдена, как и у вас.

Это «как и у вас» в его устах приобрело оттенок чего-то мерзкого и низкопробного. «Его послушать, так «Литературный обелиск» не книги печатает, а чем-то непристойным занимается», - подумал Мастерз.

- Давайте обсудим искажения в тексте. Я попрошу вас сначала взглянуть сюда, - Брэндис открыл и положил на стол изданную на Земле старую, потертую книгу. – Здесь корректный вариант. А вот ваш текст, тот же самый отрывок, - рядом с маленькой, видавшей виды синей книжкой на стол лег нарядный, внушительных размеров экземпляр в переплете из кожи вуба – детище «Литературного обелиска».

- Я позову нашего литературного редактора, - сказал Мастерз и нажал кнопку селектора:

-Мисс Хенди, пригласите, пожалуйста, Джека Снида.

- Хорошо, мистер Мастерз.

- Вот цитата из подлинного издания, - продолжил Брендис. – Гм! – он смущенно кашлянул, прочищая горло, и начал читать вслух:

«Так и когда уже нас не станет, когда разойдутся
Тело с душой, из которых мы в целое сплочены тесно,
С нами не сможет ничто приключиться по нашей кончине,
И никаких ощущений у нас не пробудится больше,
Даже коль море с землёй и с морями смешается небо». *)

- Мне знаком этот отрывок, - резко оборвал его Мастерс, чувствуя себя уязвленным; Брэндис говорил с ним, как с провинившимся ребенком.

- Этот кусок текста исчез из вашего издания, а на его месте появилось бог знает что. С вашего разрешения, - Брэндис взял в руки роскошный, изданный «Обелиском» экземпляр книги, пробежался большим пальцем по страницам в поисках нужного места и начал читать:

«Так и когда уже нас не станет, когда разойдутся
Тело с душой, из которых мы в целое сплочены тесно,
Только тогда постигать начинаем морские глубины.
Людям Земли не дано осознать, что в итоге
Жизни конец знаменует путь к вечному счастью».

Сверля Мастерза взглядом, Брэндис захлопнул книгу.

- Больше всего раздражает то, что смысл этого отрывка диаметрально противоположен смыслу всего произведения в целом. Откуда вы его взяли? Ведь кто-то же это написал! Явно ни Драйден. И ни Лукреций, - он смотрел на Мастерза так пристально, что можно было подумать, будто бы он подозревает в авторстве самого директора издательства.

Дверь отворилась, вошел Джек Снид, литературный редактор.

- Он прав, - покорно признал Снид. - И эта подмена – далеко не единственная, их примерно около тридцати; когда стали приходить письма, я заново проштудировал весь текст. А сейчас просматриваю книги из нашего недавнего осеннего выпуска, - хрипло добавил он. – И в некоторых из них также обнаружил подделки.

- Вы последним вычитывали корректуру перед тем, как партия ушла в набор. Там были эти ошибки?- поинтересовался Мастерз.

- Ни одной, - ответил Снид. – Кроме того, я лично правил верстку, в ней тоже не было ничего подобного. Это нелепость какая-то, но текст меняется именно тогда, когда переплетен последний экземпляр. И только там, где используется кожа вуба. С книгами в обычных картонных переплетах, как правило, все в порядке.

Мастерз был явно удивлен.

- Но они же все из одного тиража. Все печатались одновременно. И изначально мы даже не планировали никаких эксклюзивных и дорогостоящих переплетов. Эта мысль вообще возникла в последний момент, тогда-то коммерческий отдел и предложил выпустить на рынок половину партии в коже вуба.

- Я думаю, - сказал Джек Снид, - нам надо самым тщательным образом выяснить, что же это такое - кожа марсианского вуба.

Через час Мастерз - в силу возраста он уже чувствовал, как слабеют при ходьбе его ноги, - в сопровождении Джека Снида расположился напротив Лютера Саперштейна – торгового представителя кожевенно-меховой корпорации «Идеал»; именно у них «Литературный обелиск» приобрел кожу для изготовления переплетов.

- Прежде всего, что представляет из себя кожа вуба, - отрывисто, в профессиональной манере задал вопрос Мастерз.

- По сути, - ответил Саперштейн, - в том смысле, который вы вкладываете в свой вопрос, - это шкура марсианского вуба. Понимаю, джентльмены, что такой ответ малоинформативен, но давайте считать это отправным пунктом – тем, что всем очевидно и от чего можно оттолкнуться в дальнейшем. Чтобы как-то прояснить ситуацию, позвольте мне немного рассказать вам о самом вубе. Его шкура – нечто исключительное, и прежде всего - из-за своей редкости. Вубы крайне редко погибают. Я хочу сказать, что лишить вуба жизни практически невозможно, даже старого или больного. Ну, а если вуб все-таки убит, его шкура все равно продолжает жить. Это свойство придает ей особую ценность при украшении интерьеров домов или, как в вашем случае, при использовании в переплетах самых значимых книг, которым суждено оставаться в веках.

Слушая монотонную речь Саперштейна, Мастерз вздохнул и отвлеченно уставился в окно. Сидящий рядом Джек Снид делал какие-то загадочные пометки, по его юному и энергичному лицу трудно было что-либо прочесть.

- Когда вы к нам обратились, - бубнил Саперштейн, – заметьте, не мы искали с вами сотрудничества, а именно вы к нам обратились, мы поставили вам самые отборные и совершенные шкурки из всего нашего огромнейшего ассортимента. Продолжая жить, они отливают неповторимым, только им присущим блеском; ни на Марсе, ни на родной нам Земле нет ничего подобного. Если такая кожа вдруг рвется или на ней появляется царапина, она сама себя воссоздает. Кроме того, эта кожа обрастает ворсом, который месяц за месяцем становится все более и более роскошным, поэтому книги в подобных переплетах будут неизменно дорожать и, как результат, пользоваться все большим спросом. Через десять лет качество ворса на этих переплетах…

- Итак, эти шкурки – живые, - перебив его, сказал Снид. – Интересно. И вуб, как вы сказали, так проворен, что его практически невозможно убить,- он кинул быстрый взгляд на Мастерза. – Каждая из тридцати странных подмен в тексте книги связана с бессмертием. Взгляд Лукреция общепринят; в своем произведении он учит, что человеческий век ограничен, что даже если бы и была жизнь после смерти – какой в ней толк: ведь человек ничего не вспомнит о своем земном существовании. Вместо этого из печати выходят поддельные отрывки, где откровенно говорится о будущей жизни - продолжении данной; что, как мы знаем, полностью идет в разрез с мировоззрением Лукреция. Вы понимаете, наконец, с чем мы столкнулись? Чертова философия вубов перекрывает философии других авторов. Начало и конец - ни больше ни меньше! - он внезапно остановился и, вернувшись к своим записям, притих.

- Но как может кожа, ладно, пусть даже бессмертная, изменить содержание книги? – потребовал объяснений Мастерз. - Когда текст уже отпечатан, листы разрезаны, сложены, проклеены и прошиты – это вне всякой логики! Какой бы живой эта чертова кожа не была! Во что, кстати, тоже трудно поверить, – он метнул на Саперштейна сердитый взгляд. – Если она живая, то чем питается?

- Мельчайшими частичками пищи, которые пребывают в атмосфере во взвешенном состоянии, - мягко пояснил Саперштейн.

- Все, пошли отсюда, - вставая, сказал Мастерс. - Нелепей не придумаешь!

- Кожа втягивает в себя эти частички через поры, - с некоторым укором, но сохраняя при этом чувство собственного достоинства, сказал Саперштейн.

Продолжая копаться в своих записях, Джек Снид – он не поднялся с места вслед за шефом - задумчиво проговорил:

- Некоторые из поддельных отрывков весьма интересны. Они разнятся по степени искажения текста: от полной замены заложенного автором смысла на противоположный – как в случае с Лукрецием - до незначительных, едва уловимых поправок, если можно так выразиться, в соответствии с доктриной вечной жизни. Главный вопрос вот в чем. Мы просто столкнулись с мнением одной из форм жизни, или вуб в самом деле что-то знает? Взять, к примеру, поэму Лукреция. Это великое, прекрасное, интересное произведение – с поэтической точки зрения. А с мировоззренческой – что если все это не так? Я не знаю. Не мне судить; я не пишу книг, а всего лишь их редактирую. Для редактора последнее дело – подменять авторский текст собственными интерпретациями. А вубы, или, если хотите, их бессмертная кожа, как раз этим и занимаются, - он снова умолк.

- Все-таки интересно, то, что они добавили, имеет хоть какую-то ценность? – спросил Саперштейн.


*) перевод с латинского Ф. Петровского