Филипп К. Дик

Не по виду…


— Я не хочу его видеть, мисс Хэнди, — сердито сказал старый брюзга Мастерс, глава издательства «Обелиск Букс»: — Книга уже издана. Если в текст закралась ошибка, с этим уже ничего не поделаешь.
— Но господин Мастерс, — возразила секретарь. — Ошибка слишком серьезная, и он прав. Господин Брандис утверждает, что вся глава…
— Я прочитал его письмо и говорил с ним по видеофону. Я знаю, что он утверждает.


Мастерс подошел к окну кабинета, мрачно поглядел на засушливую, испещренную кратерами марсианскую поверхность, к которой он успел привыкнуть за несколько десятилетий. «Пять тысяч экземпляров уже отпечатаны, — подумал он. — Половина тиража с золотым тиснением на переплете из шкуры марсианского уаба. Самого изысканного и дорогого материала, который мы только смогли отыскать. Это издание и так уже влетело нам в копеечку, а теперь еще и это».


Один экземпляр лежал у него на столе. Поэма Тита Лукреция Кара «О природе вещей» в божественном переводе великого Джона Драйдена. Барни Мастерс сердито листал белые мелованные страницы. «Откуда мне было знать, что здесь на Марсе кто-то может настолько хорошо знать это древний текст?» — думал он.


Человек, ожидавший в приемной, был лишь одним из восьми умников, которые писали и звонили в издательство, выражая недоумение по поводу спорного отрывка.


Спорного? Тут и спорить не о чем, эти восемь доморощенных латинистов были абсолютно правы. Вопрос заключался лишь в том, как потихоньку избавиться от них. Как сделать так, чтобы они навсегда забыли о том, что читали книгу, выпущенную в его издательстве, и обнаружили злополучный абзац?


Мастерс нажал кнопку интеркома и сказал секретарю:
— Ладно, впускайте его.
Иначе он никогда не уйдет. Такие как этот, могут часами торчать под окнами. С учеными всегда так, у них безграничное терпение.

Дверь открылась, в ней появился высокий седой мужчина в старомодных очках на земной манер и с портфелем в руке.
— Благодарю вас, господин Мастерс, — войдя, сказал он. — Позвольте объяснить, почему моя организация сочла допущенную ошибку непозволительной.
Он сел напротив, бодро открыл портфель.
— В конце концов, наша планета — колония. Все ценности, нравы, обычаи и предметы искусства прибыли с Земли. НаФиГА считает издание этой книги…
— НаФиГА? — перебил Мастерс. Он никогда не слышал об этой организации, но от одного лишь названия его передернуло. Очередной комитет бдительных умников, которых хлебом не корми, только дай с лупой изучить каждое слово, изданное на Марсе или привезенное с Земли.
— Наблюдатели за фиктивными графическими артефактами, — пояснил Брандис. — Я принес с собой оригинальный, земной экземпляр книги.
Правильный. В переводе Драйдена, как и ваше местное издание


В устах Брандиса слово «местное» прозвучало как «гнусная второсортная дрянь». Точно, печатая книги, «Обелиск Букс» занимается чем-то непотребным, подумал Мастерс.


— Давайте рассмотрим недостоверный фрагмент. Мы настаиваем, чтобы вы сперва изучили отрывок в нашем экземпляре, — он выложил на рабочий стол Мастерса изрядно потрепанную книжонку, изданную на Земле, и открыл его. — Здесь этот отрывок приведен правильно. А потом прочтите его в своем издании. То же самое место.
Рядом с древней синей книжицей он положил роскошный том в переплете из шкуры уаба, изданный издательством «Обелиск Букс».
— Я приглашу ведущего редактора, — сказал Мастерс. Он нажал кнопку интеркома: — Пожалуйста, попросите в мой кабинет Джека Снида.
— Сию минуту, господин Мастерс.
— Я буду цитировать по оригинальному изданию, сохраняя авторскую метрику латинского перевода. Кхм, — откашлялся Брандис и начал читать:
— Мы от горя утраты и боли получим свободу.
Наши чувства уснут, ведь и мы не пробудимся ныне.
С морем камни смешаются, небо прольется на землю.
Неподвижны останемся мы, лишь ветрами гонимы.
— Я знаю это место, — отрезал Мастерс. Этот умник еще издевается, читает ему лекции, точно школьнику.
— Этого катрена нет в вашем издании, — сказал Брандис. — Вместо него напечатан другой, поддельный. Одному лишь Богу известно, откуда он вообще взялся. Позвольте… — Он взял издание в переплете из шкуры уаба и прочитал:
— Мы от горя утраты и боли получим свободу.
Человеку из праха этой славы, увы, не вместить.
Смерть приняв, окунемся в блаженные светлые воды,
Помня, скорби земные — предтечи бессрочной весны.


Уставившись на Мастерса, Брандис с вызовом захлопнул роскошную обложку.
— Самое отвратительное, что в этом катрене проповедуется учение, которое диаметрально расходится с остальным содержанием книги. Откуда он вообще взялся? Кто его написал? Не Драйден и не Тит Лукреций Кар, это уж точно, — сказал он, сверля глазами Мастерса, словно тот приложил к этому руку.


Дверь открылась, в кабинет вошел Джек Снид, ведущий редактор.
— Он прав, — смиренно сказал Снид главе издательства. — И это лишь одно изменение, а в тексте их около тридцати. Я перепахал книгу вдоль и поперек, с тех пор, как стали приходить письма. А теперь еще начал просматривать и другие экземпляры, из тех, что были напечатаны осенью. В них я тоже нашел несколько изменений, — проворчал он.
— Вы, как ведущий редактор, последним вычитывали корректуру, прежде чем послать книгу в печать, — сказал Мастерс. — В ней уже были эти вставки?
— Никак нет, — ответил Снид. — Я лично проверял гранки. В них не было никаких изменений. Они появились лишь после того, как был распечатан весь тираж. Это бессмыслица какая-то. Хотя… Изменения появились лишь в экземплярах с переплетом из шкуры уаба и золотым тиснением. Те, что в обычной твердой обложке, в полном порядке.
Мастерс моргнул.
— Это одно и то же издание. Их отпечатали на одном станке. На самом деле, изначально мы даже не планировали делать эту эксклюзивную дорогую обложку. Решение было принято в последний момент. Мы обсудили вопрос с маркетологами и пришли к общему мнению, что половина издания пойдет в переплете из шкуры уаба.
— Думаю, — сказал Джек Снид. — Нам следует повнимательней присмотреться к этой шкуре марсианского уаба.


Через час дряхлеющий Мастерс и сопровождавший его Джек Снид уже сидели напротив Лютера Саперштейна, представителя корпорации «Безупречность», поставщика кожи, у которых «Обелиск Бук» приобрел шкуру уаба для переплетного цеха.
— Прежде всего, — деловито сказал Мастерс, — объясните мне, что собой представляет шкура уаба?
— В общем-то, именно то и представляет. Шкуру марсианского уаба, — ответил Саперштейн. — Я понимаю, господа, что вам это ни о чем не говорит, но это, так сказать, аксиома, не требующая доказательств. Отправная точка, с которой можем начать и дойти до чего-то более вразумительного. Позвольте, рассказать о природе этих самых уабов, чтобы вам стало понятнее. Их шкуры ценятся по многим причинам. Но одна из них в том, что шкуры уаба большая редкость. Раритет, так сказать. Дело в том, что уабы умирают весьма и весьма редко. Я имею в виду, их практически невозможно убить, даже больных и старых. Более того, если уаба все-таки убьют, его шкура продолжает жить. Именно это качество так высоко ценятся в дизайне интерьеров или, в вашем случае, в изготовлении переплетов для редких коллекционных книг. Они будут храниться вечно.


Пока Саперштейн разорялся, Мастерс вздыхал, уныло глядя в окно. Ведущий редактор, сидевший рядом, что-то писал неразборчивым почерком в блокноте. Его молодое энергичное лицо все больше мрачнело.


— Когда вы обратились к нам, — сказал Саперштейн. — Заметьте, когда вы обратились к нам, а не наоборот, мы предоставили самые отборные шкуры в идеальном состоянии, которые только имелись в наличии у нас на складе. Эти живые шкуры обладают натуральным блеском, с которым не сравнится ничто ни здесь на Марсе, ни дома на Земле. Если шкура порвется или поцарапается, она сама себя починит, так как продолжает расти. Через несколько месяцев мех целиком покроет ваши фолианты, становясь все пышнее и роскошнее, и, так сказать, все желаннее для истинных ценителей. Через десять лет качество меха этих книг в переплете из шкуры уаба…
— Значит, шкура все еще жива, — перебил его Снид. — Интересно. А уаб, как вы сказали, настолько проворный, что его просто невозможно убить. — Он посмотрел на Мастерса. — Все тридцать с лишним изменений в тексте нашей книги, так или иначе, связаны с бессмертием. Причем, исправления катренов Лукреция типичны. В оригинале говорится, что человек не вечен. Даже если он и переживет смерть, то это не будет иметь ровно никакого значения, так как он все равно не вспомнит о своем земном существовании. Вместо этих появились новые катрены, в которых напрямую говорится о том, что будущая жизнь, строится на основании нынешней. А это, как уже было сказано, полностью противоречит философии Лукреция Кара. Вы понимаете, с чем мы столкнулись? Философия этого проклятого уаба спорит с философией земных авторов. И… побеждает. Вот и все. Начало и конец.
Он замолчал и снова уткнулся в свои записи.
— Я не пойму, каким образом шкура, пускай даже и живущая вечно, может повлиять на содержание книги? — спросил Мастерс с нажимом. — Текст уже напечатан, страницы обрезаны и сброшюрованы, переплет склеен. Это вне всякого понимания. Если обложка, эта проклятая шкура, на самом деле живая — хотя я просто не могу в это поверить — то как? За счет чего?
Он взглянул на Саперштейна.
— За счет микрочастиц питательных веществ, находящихся в атмосфере во взвешенном состоянии, — выпалил тот, даже не моргнув.
Мастерс встал.
— Это какой-то бред. Идем.
— Шкура вдыхает частицы, — многозначительно сказал Саперштейн. В его голосе слышался упрек. — Сквозь поры.
Джек Снид все еще сидел погруженный в свои записи.
— Поправки к тексту поразительны, — задумчиво сказал он. — Они настолько разнообразны: от полного изменения смысла оригинальных стихов Лукреция, до маленьких, почти незаметных исправлений. Если можно так выразиться, они намного больше соответствуют учению о вечной жизни. С чем мы столкнулись? Вот в чем вопрос. Это лишь мнение одной их форм жизни или… уаб на самом деле знает, о чем говорит? Лукреций Кар написал чудную поэму, прекрасную и интересную, прежде всего, с поэтической точки зрения. Но возможно, как философ, он ошибался. Я не знаю. Это не моя работа. Я всего лишь редактирую книги, а не пишу их. И самое последнее дело для хорошего редактора — это вмешиваться в авторский текст, изменять его по своему усмотрению. Но именно это каким-то образом уаб и проделывает. Или его шкура...
Он замолчал.
— А мне вот интересно, станут ли книги из-за этого дороже? — пробормотал Саперштейн.