……Президент издательства «Обелиск Бук» раздраженно произнес:

- Я не желаю видеть его, мисс Хэнди. Книга уже отдана в печать, если в тексте и есть ошибка, мы не в силах что-либо изменить.

- Но мистер Мастерс, - возразила мисс Хэнди, - если он прав, то это очень серьезная ошибка. Мистер Брэндайс утверждает, что целая глава….

- Я читал его письмо; и я говорил с ним по видеофону. Я прекрасно знаю, что он утверждает. Мастерс прошелся к окну своего кабинета и взглянул задумчиво на безжизненную, изрытую кратерами поверхность Марса - пейзаж, который он наблюдал уже много десятилетий. «Пять тысяч отпечатанных и прошитых экземпляров, - подумал он. - И половина из них в тисненом золотом переплете из меха Марсианского вуба. Самый изысканный и дорогой материал, который только можно найти. Издание уже приносит убытки, а теперь еще и это».

У него на столе лежал экземпляр книги. «О природе Вещей» Лукреция, в возвышенном и величественном переводе Джона Драйдена. Барни Мастерс сердито перелистнул хрустящие белые страницы. Кто бы мог подумать, что на Марсе есть знатоки такого древнего текста. Но ожидающий его в приемной человек был лишь одним из тех восьми, кто написал или позвонил в «Обелиск Бук» по поводу спорного отрывка.

Спорного? На самом деле спорить было не о чем. Восемь местных латинистов были правы. Просто нужно было заставить их отступить и забыть, что они когда-либо читали издание, выпущенное в «Обелиск Бук», и нашли в нем этот искаженный отрывок.

Нажав кнопку внутренней связи, Мастерс сказал секретарше:

- Хорошо, пригласите его. – Иначе этот человек никогда не уйдет; такие как он будут сколько угодно торчать в приемной. Ученые почти все такие, словно у них безграничное терпение.

Дверь отворилась, и показался высокий седовласый мужчина в старомодных очках Земного фасона и с портфелем в руках.

- Благодарю вас, мистер Мастерс, - произнес он, входя в кабинет. – Позвольте мне объяснить, сэр, почему моя организация считает подобную ошибку столь существенной. – Он присел за стол и быстро открыл свой портфель. – Мы все-таки колониальная планета. Все наши ценности и реликвии, традиции и обычаи, пришли к нам с Земли. ХПИАВ считает издание вами этой книги…

- ХПИАВ? – Перебил Мастерс и неодобрительно вздохнул, хотя слышал это название впервые. Очевидно это одна из многочисленных недремлющих и дотошных организаций, которые тщательно изучают все новые издания, отпечатанные в местных издательствах на Марсе, или привезенные с Земли.

- Хранители подлинности и истинности артефактов во вселенной, - пояснил Брэндайс. - У меня с собой подлинник выпущенного на Земле классического издания «О природе вещей» в переводе Драйдена, как и ваш местный тираж. «Местный» он произнес с особым ударением, как что-то ничтожное и посредственное, словно «Обелиск Бук», издавая книги, совершал нечто неподобающее. - Давайте рассмотрим искажения авторского текста. Предлагаю взглянуть сначала на мой экземпляр, - он открыл перед Мастерсом старую потертую книгу, отпечатанную на земле, - где нет никаких ошибок. А вот, сэр, этот же отрывок в тексте вашего издания, - рядом с небольшой древней книгой он положил внушительный массивный том в переплете из меха вуба, выпущенный издательством «Обелиск Бук».

- Разрешите я приглашу моего главного редактора, - произнес Мастерс и, нажав кнопку внутренней связи, сказал, - Мисс Хэнди, попросите Джека Снида зайти ко мне.

- Хорошо, мистер Мастерс.

- Цитируя классическое издание, мы получим следующий перевод в стихах с латинского. Итак, - он прочистил горло, готовясь прочесть с выражением.

«С нами уже ничего не случится и чувства не смогут
Нас никакие задеть, даже если бы перемешалось
Море с землею и небом, затем, что в живых нас не будет». 1

- Я знаком с отрывком, - резко прервал его Мастерс. – Его задело, что этот человек читал ему как маленькому.

- Этого трёхстишия, - проговорил Брэндайс, - в вашем издании нет. Вместо него, одному Богу известно откуда, появляется эта подделка. Позвольте мне. - Взяв в руки дорогостоящий том, изданный «Обелиск Бук» в переплете из вуба, он пролистал страницы и нашел нужное место:


«С нами уже ничего не случится, и чувства не смогут
Нас никакие задеть, чего земному человеку не дано понять иль узреть,
Мним мы, моря разольются по смерти нашей,
Но путь земной лишь радости вечного мира сулит нам».

Глядя на Мастерса, Брэндайс с шумом захлопнул книгу в дорогом переплете.

- Большего всего беспокоит то, - продолжил он, - что это четверостишие проповедует мысль совершенно противоположную идеи всей книги. Откуда оно взялось. Кто-то ведь должен был его написать. Драйден не писал, Лукреций тоже. - Он так глянул на Мастерса, как будто тот сам лично сделал это.

Дверь кабинета отворилась, и вошел главный редактор компании Джек Снид.

- Он прав, - обреченно подтвердил он своему работодателю. - И это только одно из около тридцати изменений в тексте. Едва начали приходить письма, я проштудировал всю книгу. Сейчас изучаю нескольких последних изданий из нашего осеннего каталога. - Тяжело вздохнув, он добавил, - в некоторых из них также есть отклонения.

- Вы же последний вычитывали рукопись перед отправкой в набор, - обратился к нему Мастерс, - Тогда эти ошибки были?

- Безусловно, нет. Я сам лично проверил гранки, и там не было никаких изменений. Искажения не появились, пока книги не были окончательно переплетены, если в этом есть какой-то смысл. Точнее, книги в тисненом золотом переплете из меха вуба. С обычными книгами в картонном переплете все в порядке.

Мастерс заморгал.

- Но это же один тираж. Все экземпляры отпечатаны вместе. Изначально мы вовсе не планировали эксклюзивный и дорогостоящий переплет. Все решилось в самый последний момент, когда коммерческий отдел предложил выпустить половину тиража в вубе.

- По-моему, произнес Джек Снид, - нам придется тщательно изучить все, что известно о мехе Марсианского вуба.

Час спустя, дряхлый, стареющий Мастерс и его главный редактор Джек Снид, сидели напротив Лютера Саперштейна, торгового представителя компании по поставке шкурок и меха «Корпорация Высшая Проба». Мех вуба для переплета книг Обелиск Бук приобретало у них.

- В первую очередь, - оживленно, по-деловому, начал Мастерс, - что такое мех вуба?

- По существу, - пояснил Саперштейн, - в том смысле, в котором вы спрашиваете, это шкурки Марсианского вуба. Понимаю, господа, что это мало о чем вам говорит, но, по крайне мере, это может послужить отправной точкой; утверждением, с которым мы все можем согласиться и, оттолкнувшись от которого, попробовать создать нечто более значимое. Чтобы немного помочь вам, позвольте просветить вас насчет природных качеств самого вуба. Этот мех очень ценен, потому что, помимо других причин, это большая редкость. Его очень тяжело найти, так как вуб почти никогда не умирает. Я хочу сказать, что убить его практически невозможно, пусть хоть больного или старого вуба. И даже когда вуб мертв, его шкурка продолжает жить. Это качество и придает уникальную ценность неизнашиваемым отделочным материалам, или, как в вашем случае, переплету, который подарит драгоценным книгам вечную жизнь.

Пока Саперштейн монотонно читал свою лекцию, Мастерс вздыхал и тоскливо глядел в окно. Рядом с ним главный редактор, на молодом и энергичном лице которого застыло мрачное выражение, делал краткие пометки.

- Товар, который вы получили, - продолжал Саперштейн, - когда обратились к нам, и, как вы помните, это вы пришли к нам, мы вам не навязывались, - это безукоризненные шкурки, отобранные самым тщательным образом из наших огромных запасов. Эти живые шкурки отливают уникальным, присущим только им, блеском. Ничего подобного нет ни здесь, на Марсе, ни дома, на Земле. Порванная или поцарапанная шкурка сама восстанавливается. Она растет день от дня, ее ворс становится все более густым и пышным, и обложки ваших изданий с каждым годом будут становиться все роскошнее, а книги будут пользоваться все большим и большим спросом. Через десять лет эти тома в переплете вуба, с высоким густым мехом….

- Значит, шкурка все еще жива, - перебил его Снид. - Это интересно. И вы говорите, вуб такой проворный, что его почти невозможно убить. - Он быстро взглянул на Мастерса. – Каждое из порядка тридцати исправлений, сделанных в тексте, касается бессмертия. Все изменения в поэме Лукреция имеют нечто общее. Оригинальный текст учит, что человек не вечен, что, если он и продолжит свое существование после смерти, это не имеет значения, потому что память о его земном бытие будет утрачена. Вместо этого, появляются новые подложные отрывки и прямо говорят о жизни грядущей, которая исходит из настоящей. Так сказать, в полном противоречии всей философии Лукреция. Вы понимаете, что получается? Философия этого проклятого вуба накладывается на учения других авторов. Вот в чем все дело; первопричина и итог. – Он замолчал и тихо продолжил царапать свои заметки.

- Как может шкурка, - задал вопрос Мастерс, - хоть и бессмертная, влиять на содержание книги? Текст напечатан, страницы разрезаны, листы проклеены и прошиты – это противоречит здравому смыслу. Да будь этот переплет, эта чертова шкурка, и в правду живая, едва ли я смог бы в это поверить. – Он взглянул на Саперштейна. - Если она продолжает жить, то чем она питается?

- В атмосфере достаточно съедобных мельчайших частиц, - спокойно ответил Саперштейн.
Подымаясь, Мастерс промолвил:

- Мы уходим. Это просто смешно.

- Шкурка поглощает частицы через поры, - выразительно, будто с упреком, пояснил Саперштейн.

Джек Снид продолжал сидеть, внимательно просматривая свои заметки.

- Искаженные тексты поразительны, - задумчиво произнес он. – Отклонения в них колеблются от полного изменения смысла исходного отрывка, а, вслед за ним и идеи автора, как с Лукрецием, до очень незначительных, почти невидимых поправок. Меняется ли полностью смысл оригинального отрывка и авторской мысли вместе с ним, как в случае с Лукрецием, или вносится едва заметное дополнение, тексты, если можно так выразиться, приводятся в соответствие с учением о вечной жизни. Но главный вопрос вот в чем - имеем ли мы дело всего лишь с мнением единичной формы жизни, или вуб знает о чем он говорит? Например, поэма Лукреция. С точки зрения поэзии, это великое, очень интересное и красивое произведение. Но с точки зрения философии, возможно, оно не верно. Я не знаю. Это не мое дело. Я только редактирую книги, я не пишу их. Хороший редактор никогда не будет переделывать на свой лад авторский текст. Но именно этим вуб, или посмертная шкурка вуба, и занимается.- Закончил он и погрузился в молчание.

- Мне было бы интересно узнать,- проговорил Саперштейн, - имеет ли все это какую-нибудь ценность.


1. В пер. с лат. размером подлинника Ивана Рачинского. Москва : Скорпион, 1904